Галина позвонила в дверь в четверть восьмого утра. Я стояла в коридоре в халате, с мокрыми волосами, и смотрела в глазок на её расплывшееся рыбьим глазом лицо — широкое, довольное, с двумя тяжёлыми сумками у ног.
— Ну что, открывай, — сказала она, не здороваясь. Так говорят хозяева, которые вернулись после долгой поездки и немного раздражены, что их заставили ждать.
Я открыла. Не потому что хотела, а потому что ещё не успела проснуться достаточно, чтобы не открывать.
Галина — младшая сестра моего мужа Андрея. Ей тридцать один год, она живёт в Твери, работает там в каком-то салоне, красит ногти и рассказывает клиенткам чужие секреты. Каждый раз, когда она приезжала в Москву — а приезжала она раза три в год, — она останавливалась у нас. То есть у меня. Потому что квартира была моя. Была моей до свадьбы, осталась моей после, только Андрей как будто об этом иногда забывал.
Галина вошла, поставила сумки прямо на паркет, стянула куртку и повесила её не на крючок, а на ручку шкафа.
— Чайник поставь, — бросила она, направляясь в гостиную.
Я поставила. Это была моя ошибка — не тогда, когда открыла дверь, а именно тогда, когда поставила чайник молча. Каждый раз, когда я что-то делала молча, она запоминала, что так можно.
Андрей уехал в командировку в Екатеринбург — три дня, может четыре. Он позвонил мне накануне вечером и как бы между делом сказал: «Галка заедет, побудет пару дней, ты же не против?» Я против не была. Вернее, я сказала «хорошо», а он услышал «не против» — и это тоже была привычная наша схема.
Два дня я жила в собственной квартире как гостья.
Галина занимала ванную по сорок минут. Оставляла на раковине розовые разводы от своей пены для умывания — запах был приторный, как дешёвые конфеты, и он пропитал всё полотенца. Она готовила себе яичницу в одиннадцать вечера, гремела сковородкой, а потом оставляла её в раковине — «замачиваться». Смотрела сериалы до двух ночи, и звук из гостиной шёл сквозь стену в спальню, где я лежала и считала до ста, чтобы не выйти.
Но всё это было терпимо. Всё это я уже знала, уже переживала — раньше Андрей был рядом, и его присутствие как-то сглаживало. Он смеялся над её выходками, переводил их в шутку, и я тоже смеялась, потому что было легче смеяться, чем злиться.
На третий день Галина нашла мою шкатулку.
Она стояла на верхней полке в спальне — деревянная, тёмная, с маленьким замочком, который давно не закрывался. Внутри ничего особенного: несколько колец, цепочка, которую подарила мама, и маленькая фотография — я и мама, лет двадцать назад, на каком-то пляже, оба щурятся от солнца. Мама умерла три года назад. Фотография была единственная, которую я не оцифровала.
Я вошла в спальню и увидела, что Галина стоит у полки и держит шкатулку открытой. Фотография лежала рядом, на полке, лицом вниз.
— Это твоя мама? — спросила она, не оборачиваясь. — Похожа на тебя.
Я не ответила. Подошла, взяла фотографию, положила обратно и закрыла шкатулку.
— Я не трогала ничего, просто смотрела, — сказала Галина. Голос у неё был такой — немного обиженный, заранее защищающийся. — Ты такая нервная всегда.
— Галя, — сказала я. — Тебе нужно уехать сегодня.
Она обернулась. Смотрела на меня секунды три, как будто ждала продолжения, уточнения, смягчения.
— Что?
— Сегодня. Я вызову тебе такси до вокзала, если хочешь.
— Андрей знает?
— Андрей в командировке. Это моя квартира, Галя.
Она собиралась долго — демонстративно долго, хлопая дверьми, роняя что-то в ванной, вздыхая так, чтобы было слышно из коридора. Уходя, она не попрощалась. Просто вышла и захлопнула дверь — не сильно, но с чувством.
Я вымыла сковородку, которая третий день «замачивалась». Открыла окно. Постояла у него, слушая, как внизу урчит такси, которое я всё-таки вызвала.
Андрей позвонил через два часа.
— Ты правда выгнала мою сестру? — голос был такой, что я сразу поняла: Галина не теряла времени. — Ты в своём уме вообще?
Я посмотрела на свою кухню. На чистую сковородку на сушилке. На шкатулку, которую принесла сюда и поставила на подоконник — просто чтобы она была рядом.
— Андрей, — сказала я. — Приедь, поговорим.
— Нет, ты мне сейчас объясни —
— Приедь.
Я положила трубку. И в этой тишине, которая осталась после, было что-то новое. Не облегчение. Не страх. Что-то похожее на то, как чувствуешь себя, когда долго шла не в ту сторону и наконец остановилась.
Андрей приехал на следующий день.
Он вошёл без звонка — у него был ключ, это я ему сделала дубликат два года назад, когда мы только съехались. Точнее, когда он переехал ко мне. Это тоже была наша схема: называть его квартиру «нашей», хотя в договоре аренды стояло только моё имя.
Я стояла у окна с кружкой чая, когда услышала, как замок щёлкнул.
Андрей был в куртке, с дорожной сумкой на плече — видимо, приехал прямо с вокзала, даже домой не заходил. Или к Галине. Я не уточняла.
— Объясни мне, — сказал он с порога. Не «привет». Не «как ты». — Объясни, что произошло.
Голос был ровный, но это был тот вид ровности, который держат специально. Как крышку на кастрюле держат рукой, когда внутри кипит.
Я поставила кружку на подоконник, рядом со шкатулкой.
— Проходи. Чай будешь?
— Не надо чай.
Он прошёл, но не сел. Встал посреди кухни и смотрел на меня — с тем выражением, которое я научилась читать за три года. Он ждал, что я начну оправдываться. Это тоже была наша схема.
— Галина взяла мою шкатулку, — сказала я. — Ту, с маминой фотографией.
— Она просто смотрела.
— Да. Просто смотрела. Фотография лежала лицом вниз на полке.
Он молчал секунду. Потом:
— Она не специально. Ты же знаешь, она такая — без задней мысли, просто любопытная.
Любопытная. Я подумала о том, как мама щурится на той фотографии. Как мы оба щуримся от солнца, и я не помню, кто нас снимал, и спросить теперь некого.
— Андрей, — сказала я. — Это единственная фотография, которую я не перевела в цифру. Ты это знаешь.
— Знаю. Но это не повод —
— Это моя квартира.
Он остановился. Вот тут остановился — как будто наткнулся на что-то, чего не ожидал. Я раньше так не говорила. Или говорила, но другим тоном — извиняющимся, уточняющим, мол, «ну ты же понимаешь, что формально...». Сейчас я просто сказала это как факт.
— Я понимаю, что твоя, — произнёс он медленно. — Но она моя сестра.
— И она может приехать. Когда мы вместе договоримся, когда я буду готова. Не «пару дней» по телефону за день до приезда.
— Ты всегда говорила, что не против.
— Я говорила «хорошо».
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. За окном гудела машина — долго, раздражённо, потом стихла.
— Это одно и то же, — сказал Андрей.
— Нет. Не одно и то же.
Он поставил сумку на пол. Сел наконец — на табурет у стола, не на своё обычное место, а на тот, что стоит у стены, неудобный, с чуть подломленной ножкой. Я никогда на него не садилась, и он никогда не садился. Мы всегда садились на другие.
— Галка расстроена, — сказал он в стол. — Она говорит, ты смотрела на неё как на чужую.
— Мы и были чужими. Мы и есть чужие, Андрей. Я не знаю её, она не знает меня. Мы вежливо сосуществуем, когда ты рядом. Без тебя это просто не работает.
— Она сестра. Семья.
— Твоя семья.
Он поднял голову. Что-то в его лице изменилось — не злость, что-то другое. Что-то похожее на растерянность, которую он не умел показывать и поэтому прятал за раздражением.
Я знала, что у него с Галиной разница в два года, что после смерти отца она была рядом, что они вдвоём вытаскивали мать из той истории с больницей — я не знала подробностей, он никогда не рассказывал до конца. Я знала только, что Галина для него — это что-то вроде якоря. Или долга. Или и того, и другого вместе.
Это не оправдывало. Но объясняло.
— Ты хочешь, чтобы она вообще не приезжала? — спросил он.
— Я хочу, чтобы меня спрашивали. По-настоящему спрашивали, а не ставили перед фактом и ждали согласия.
Он снова замолчал. Я взяла кружку, отпила — чай уже остыл, стал горьковатым.
— Она сказала, что ты её выгнала, — произнёс он наконец.
— Я попросила её уехать. Вызвала такси.
— Это и есть «выгнала».
— Может быть. — Я поставила кружку. — Но она открыла мою шкатулку, Андрей. И перевернула фотографию. И сказала, что я нервная. В моей квартире.
Он не ответил. Смотрел на подоконник — на шкатулку, которая стояла там с вчерашнего дня. Маленькая, тёмная, с замочком, который давно не закрывался.
— Ты позвонишь ей? — спросил он.
Вот оно. Вот то, ради чего он приехал. Не разобраться. Не услышать. Сделать так, чтобы всё вернулось на место, чтобы Галина перестала расстраиваться, чтобы можно было выдохнуть.
Я смотрела на него. На усталые складки у глаз, которых три года назад не было. На то, как он держит руки — сцепив пальцы, как будто сам себя удерживает.
— Нет, — сказала я.
Он поднялся. Медленно, как будто что-то решая внутри прямо сейчас, пока встаёт.
— Тогда я не знаю, — произнёс он тихо. — Я правда не знаю, Оль.
— Я правда не знаю, Оль.
Он повторил это уже в прихожей, натягивая куртку. Не как угрозу — как признание. Это было почти хуже.
Я стояла в дверях кухни и смотрела, как он возится с замком — тот всегда немного заедает, надо поднять ручку чуть вверх, он знал это с первого месяца, как начал здесь появляться. Поднял. Щёлкнуло.
— Андрей.
Он обернулся.
— Ключ оставь.
Долгая пауза. Он смотрел на меня так, как будто ждал, что я скажу «нет, не надо, я пошутила». Я не сказала.
Он достал ключ из кармана — не со связки, отдельный, я помнила, как сама его вырезала у мастера у метро, семьдесят рублей, маленький синий ключ — и положил на полочку у зеркала. Туда, где обычно лежит его мелочь и моя помада.
Дверь закрылась без хлопка. Тихо.
Я простояла в прихожей ещё минуты три, наверное. Или пять. Потом пошла на кухню, вылила холодный чай в раковину, поставила чайник снова.
Шкатулка стояла на подоконнике. Я взяла её, открыла — там лежало то, что всегда: несколько фотографий, кольцо мамы, которое мне мало, записка, которую я не помню от кого, но выбросить не могу. Галина, видимо, перевернула верхнюю фотографию — она лежала лицом вниз. Фотография была старая, выцветшая: мы с подругой на море, нам лет по восемнадцать, обе смеёмся, и я не помню, что было смешного, но лица у нас такие, как будто мы знаем что-то важное.
Я перевернула её обратно. Закрыла шкатулку.
Чайник закипел.
Галина позвонила через два дня. Я увидела её имя на экране и подождала, пока звонок не кончился сам. Потом пришло сообщение: «Оля, я хотела бы поговорить». Я прочитала. Не ответила. Не потому что злилась — я уже почти не злилась. Просто не знала, что сказать, а говорить ради того, чтобы говорить, не хотелось.
Андрей не писал три дня. На четвёртый прислал: «Как ты». Без вопросительного знака. Я ответила: «Нормально». Он — «Ладно». И всё.
Я не плакала. Это было странно — я ждала, что буду, что вечером накроет, что я достану вино и буду сидеть в темноте. Ничего такого не случилось. Я поела, посмотрела какой-то сериал, уснула раньше обычного.
Утром я поняла, что давно не сплю так хорошо.
Это было неприятное открытие. Из тех, которые не хочется додумывать до конца.
Подруга Ира позвонила в пятницу — она всегда чувствует, когда что-то не так, не спрашивает напрямую, просто говорит «давай встретимся, я нашла место с нормальными пирожками». Мы встретились. Я рассказала. Она слушала, не перебивала, только один раз сказала: «Ключ попросила отдать — это сильно».
— Это была моя квартира, — сказала я.
— Я знаю. Я не осуждаю. Я говорю — это сильно.
Мы помолчали. За окном кафе шёл дождь, мелкий и равнодушный.
— Ты его любишь? — спросила Ира.
— Не знаю, — ответила я. — Наверное. Но я не знаю, любит ли он меня или просто хочет, чтобы всё было удобно.
— Это разные вещи.
— Да. Я знаю, что разные.
Она не стала говорить больше. Просто подвинула ко мне тарелку с пирожком. Я съела. Было вкусно.
Андрей написал ещё через неделю — развёрнуто, не как обычно. Что он думал. Что, наверное, я была права насчёт «хорошо» и «согласна». Что он не замечал разницы, потому что не хотел замечать — так проще. Что Галина тоже не права, но он не умеет ей это говорить, потому что слишком много всего между ними, и это не оправдание, он понимает.
Я перечитала два раза. Это было честно. Возможно, самое честное, что он мне когда-либо писал.
Я ответила: «Спасибо, что написал».
Он: «Что дальше?»
Я смотрела на этот вопрос долго. За окном соседи что-то передвигали — глухой скрежет по полу, раз, другой, потом тишина.
«Не знаю», — написала я наконец. — «Мне нужно время».
Он не ответил сразу. Ответил через час: «Хорошо».
Синий ключ всё ещё лежал на полочке у зеркала. Я не убирала его — не в ящик, не в мусор. Просто оставила там, где он лежал.
Может, потом уберу. Может, нет.
Пока я просто каждое утро прохожу мимо и иду ставить чайник.