Он произнёс это тихо. Вот что запомнилось больше всего — не слова, а именно тихость. Когда Дима кричит, я умею не слышать. Научилась за восемь лет. Но когда он вот так, сквозь зубы, почти шёпотом — что-то внутри сжимается и долго не разжимается обратно.
— Ты стол накрывай, а не средства считай, — и пошёл в комнату, как будто поставил точку в разговоре, которого, по его мнению, вообще не должно было быть.
Я осталась стоять у холодильника с телефоном в руке. На экране — калькулятор. Восемь человек, горячее, закуски, торт, — и это только продукты, без учёта того, что придётся брать одноразовую посуду, потому что нашей на такую ораву не хватит. Четыре тысячи восемьсот рублей по самым скромным подсчётам. Это две трети того, что я откладывала три недели на зимние сапоги.
Но я молчала. Убрала телефон. Открыла холодильник, посмотрела на пачку масла и кусок сыра, и закрыла обратно.
Его друзья приедут в субботу. Сегодня среда. У меня три дня, чтобы придумать, как накормить восьмерых взрослых мужчин так, чтобы им было хорошо, чтобы Дима не краснел, чтобы Лёха с Серёгой не переглянулись своим особым переглядыванием — я его давно знаю, это переглядывание, оно означает «ну и живут же люди».
Дима их любит. Вот в чём штука. Он с Лёхой со второго класса, с Серёгой — с армии. Когда они приезжают, у него делается другое лицо. Не то, которое я вижу по вечерам — усталое, закрытое, будто он за день израсходовал все слова и мне не осталось ни одного. А живое. Он смеётся по-настоящему, хлопает их по плечам, рассказывает истории, которые мне не рассказывает. Я иногда стою в дверях кухни и смотрю на него — и думаю: вот этого человека я, кажется, почти не знаю.
Поэтому я готовлю. Поэтому я не скандалю перед приездом гостей. Поэтому убрала калькулятор.
Но четыре тысячи восемьсот — это реальные деньги. И он это знает.
Дима работает менеджером в строительной компании. Зарплата нормальная — не блестящая, но жить можно. Только вот «жить можно» у нас означает, что я веду таблицу расходов в телефоне, покупаю мясо по акции и знаю, в каком магазине в четверг скидки на молочку. Он об этой таблице знает. Мы её даже вместе начинали вести — года три назад, когда я сказала, что деньги просто куда-то исчезают и непонятно куда. Дима согласился, что надо считать. Продержался две недели, потом перестал вносить свои траты, потом сделал вид, что таблицы не существует.
Теперь она существует только для меня.
Я достала из морозилки курицу — размораживаться — и начала думать про меню. Холодец не успею, долго. Оливье — можно, это всегда хорошо. Запечь что-нибудь. Нарезка. Хлеб сама не пеку, куплю. Торт — вот тут вопрос. Если покупать нормальный, это ещё восемьсот. Если печь самой — дешевле, но мне нужно найти время между работой и всем остальным.
Я работаю бухгалтером в небольшой фирме. Пять дней в неделю, иногда шесть. В четверг у меня квартальный отчёт. В пятницу вечером я должна буду уже резать оливье.
Телефон завибрировал. Сообщение от свекрови: «Лариса, я слышала, Дима зовёт ребят. Я могу привезти свой пирог с капустой, ты только скажи».
Я смотрела на это сообщение примерно полминуты.
Валентина Сергеевна — отдельная история. Не злая. Это важно сразу оговорить — она не злая. Она искренне считает, что помогает. Просто её помощь всегда устроена так, что после неё чувствуешь себя немного не справившейся. Пирог она привезёт, и он будет вкусный, и все скажут «Валентина Сергеевна, как всегда», и она скромно улыбнётся, а потом как бы между прочим спросит Диму, почему у Ларисы такие тёмные круги под глазами.
Я написала: «Конечно, Валентина Сергеевна, будем рады».
Убрала телефон. Посмотрела на курицу, которая лежала в раковине и медленно оттаивала.
За стеной работал телевизор. Дима смотрел какой-то футбол — я слышала голос комментатора и редкие звуки, которые Дима издаёт, когда команда забивает или не забивает. Он не позвал меня. Я не пошла.
Мы так и живём — в параллельных комнатах одной квартиры. Иногда я думаю, что гости — это единственное, что ещё создаёт у нас иллюзию совместности. Пока я готовлю, а он принимает, мы как будто снова пара. У каждого своя роль, и роли стыкуются. Это почти как раньше.
Почти.
Я взяла блокнот — настоящий, бумажный, я всё ещё пишу списки от руки — и начала писать, что нужно купить. Писала и думала про четыре тысячи восемьсот. Про то, что скажу Диме, когда он спросит, сколько я потратила. Или не спросит — это тоже вариант. Он умеет не спрашивать о том, о чём не хочет знать.
Список получился на полторы страницы.
Я посмотрела на него и почувствовала что-то странное — не злость, не обиду. Что-то тихое и старое. Усталость, у которой давно нет конкретной причины.
На следующий день в обед я поехала на рынок. У меня был ровно час между работой и планёркой, я всё рассчитала. Взяла сумку-тележку, которую Дима называет «бабушкиной», — зато в неё влезает много.
И вот там, у мясного ряда, я увидела Лёху.
Лёха — это Алексей Громов, Димин друг с института. Один из тех, кого я в пятницу буду кормить оливье.
Он стоял у прилавка с говядиной и разговаривал с продавцом — неторопливо, как человек, у которого есть время. На нём была куртка, которую я однажды видела в рекламе какого-то спортивного бренда. Не дешёвая куртка.
— Лариса! — он заметил меня первым и улыбнулся так, как улыбаются люди, которым легко. — Ты тоже здесь?
— Закупаюсь, — я кивнула на свою тележку-сумку. — К пятнице.
— А, Димка сказал, что вы зовёте народ. — Лёха прищурился. — Слушай, может, не надо так напрягаться? Мы нормально и в кафе можем посидеть.
Я улыбнулась. Улыбка получилась хорошая — я умею делать хорошие улыбки.
— Всё уже спланировано.
Он кивнул и вернулся к своей говядине. А я пошла дальше вдоль ряда и думала про то, что Лёха, скорее всего, имел в виду это искренне. Предложил кафе — и всё. Не потому что пожалел меня. Просто ему правда было бы нормально в кафе.
Дима ему, видимо, не объяснял, что у нас дома «так принято».
Я купила свинину — не ту, что хотела, подороже, а ту, что была по акции. Разница — сто восемьдесят рублей. Я знаю, что это смешно — экономить сто восемьдесят, когда весь бюджет идёт в четыре тысячи. Но я всё равно взяла акционную. Это уже рефлекс.
---
В четверг я сдала квартальный отчёт в половину седьмого вечера.
Главбух Нина Павловна сказала «хорошо» и ушла, не оглядываясь. Это у неё высшая похвала. Я собрала вещи, вышла на улицу и поняла, что у меня ещё есть час до закрытия магазина, где в четверг скидки на молочку.
Я поехала в магазин.
В магазине я взяла сметану, два вида сыра и яйца. Стояла в очереди и смотрела в телефон — Дима прислал сообщение: «Ты скоро?»
Я написала: «Еду».
Он написал: «Ок».
Дома пахло тем особым запахом пустого вечера — когда никто не готовил и форточка не открывалась. Дима сидел на кухне с телефоном и ел хлеб с колбасой прямо над раковиной.
— Я думал, ты уже давно дома, — он не поднял взгляда.
— Квартальный отчёт. — Я поставила пакеты на стол. — Ты помнишь, я говорила.
— Ну да. — Он взял ещё кусок хлеба. — Слушай, Лёха написал, что Серёга, возможно, с женой придёт. Ты не против?
Я достала сметану. Поставила в холодильник. Достала сыр. Поставила в холодильник.
— Сколько их всего теперь?
— Ну, восемь, наверное. Или девять, если Серёга с Настей.
Восемь. Или девять.
Я посчитала в голове быстро, как считают бухгалтеры — без калькулятора, просто цифры сами выстраиваются в столбик. На двоих больше — это ещё примерно шестьсот рублей к бюджету. Это уже не четыре тысячи восемьсот. Это ближе к пяти с половиной.
— Ты мог бы сказать раньше, — произнесла я ровно.
— Ну он только сегодня написал.
— Я уже купила продукты.
Дима наконец посмотрел на меня.
— И что? Купишь ещё. Там же не так много разница.
Я закрыла холодильник. Медленно. Потому что если закрывать быстро, он хлопает, а мне сейчас не нужен этот звук.
— Шестьсот рублей разница, Дима.
— Лар. — В его голосе появилась та интонация — чуть усталая, чуть снисходительная, как с человеком, который снова начинает говорить о чём-то мелком. — Ты опять про деньги?
— Я про то, что мне нужно знать заранее.
— Я только что узнал.
— Ты мог написать сразу.
Он поставил телефон на стол. Посмотрел на меня с таким выражением, которое я давно выучила наизусть — не злым, нет. Просто немного недоумевающим. Как будто я снова усложняю то, что должно быть простым.
— Лар, это же просто гости. Это не катастрофа.
— Я не говорю, что катастрофа.
— Ну а зачем тогда этот разговор?
Я взяла пакет, в котором ещё лежали яйца, и начала их раскладывать в ячейки холодильника. По одному. Аккуратно.
Дима взял телефон обратно и вышел из кухни.
Я стояла у открытого холодильника и думала про шестьсот рублей. Про то, что скажу Серёгиной Насте, когда она придёт с бутылкой вина и скажет «ой, мы так спонтанно, ты не против?». Про то, что отвечу «конечно, рады». Про то, что это правда — я буду рада. Насте я рада. Просто хотела бы знать заранее.
Холодильник начал пищать — дверца открыта слишком долго.
Я закрыла её.
Села за стол с блокнотом и дописала в список: «яйца ещё шесть штук, ещё один огурец, сметана двести грамм». Подчеркнула. Посмотрела на общую сумму, которую я записала в самом низу страницы.
Пять тысяч четыреста.
Из кухни было слышно, как в комнате Дима включил телевизор. Потом — смех из какого-то шоу.
Я перевернула страницу блокнота и написала сверху: «Пятница». И под этим — время: шесть утра, потому что в шесть мне нужно поставить холодец, которого я всё-таки решила сварить. Не успею — я уже говорила себе, что не успею. Но я встану в шесть и успею.
Просто потому что так правильно.
Телефон завибрировал. Валентина Сергеевна: «Лариса, пирог я привезу к трём, хорошо? И ещё хотела спросить — ты делаешь холодец?»
Холодец я поставила в шесть ноль две.
Дима ещё спал. Из комнаты доносилось ровное дыхание, телевизор кто-то выключил ночью — скорее всего, он сам, когда задремал. Я стояла на кухне в носках и старом свитере, смотрела, как закипает вода, и думала ни о чём конкретном. Просто смотрела на пузырьки.
В семь пришло сообщение от Валентины Сергеевны: «Лариса, к пирогу у меня ещё будет рыбное, ты только не делай рыбное, хорошо?»
Я уже сделала рыбное.
Написала: «Хорошо, Валентина Сергеевна».
Убрала телефон. Сняла пену с бульона.
---
Гости пришли в три. Серёга с Настей — тоже, как и обещали. Настя принесла вино и сразу обняла меня в прихожей, сказала «ты умница, здесь так вкусно пахнет», и я почувствовала, что это правда — пахло чесноком, укропом, чем-то горячим и плотным, тем запахом, который бывает только когда готовили с утра и не открывали форточку.
Дима встречал гостей у двери. Хлопал по плечу, смеялся, говорил «проходи-проходи, Лариска всего наготовила».
Лариска.
Я несла из кухни тарелку с нарезкой.
— О, холодец! — Лёха увидел первым. — Настоящий, да?
— Настоящий, — сказала я.
— Лар, ты вообще золото, — Лёха уже тянулся за вилкой.
За столом было громко. Говорили про футбол, про чью-то дачу, про то, что цены выросли — но так, вскользь, как говорят про погоду. Валентина Сергеевна сидела рядом со мной и тихонько рассказывала про соседку, которая снова поставила машину не там. Я кивала. Подкладывала. Вставала за хлебом.
Дима в какой-то момент поднял рюмку и сказал:
— Ну, за хозяйку. Лариска, ты у нас лучшая.
Все повторили. Посмотрели на меня. Я улыбнулась.
Валентина Сергеевна тронула мою руку под столом и сказала совсем тихо, почти в ухо:
— Вкусно, Лариса. Правда вкусно.
Я посмотрела на неё. Она смотрела на стол, на тарелки, и в её лице было что-то такое — не жалость, нет. Что-то другое. Узнавание, может быть.
---
Гости ушли в половину девятого. Серёга с Настей последними — Настя помогла мне собрать тарелки, хотя я говорила «не надо, иди», а она говорила «да брось, я быстро». Мы стояли вдвоём на кухне, и она сказала:
— Слушай, как ты всё успеваешь? Работа же ещё.
— Встаёшь в шесть, — сказала я. — И успеваешь.
Настя посмотрела на меня немного дольше, чем нужно для вежливости.
— Ну, — произнесла она наконец. — Серёга тебя ждёт, наверное.
— Иди-иди.
Она ушла. Дима проводил их, закрыл дверь, вернулся на кухню. Встал в дверях.
— Ну, хорошо посидели, — сказал он. Довольно. Как говорят после хорошего дня.
Я мыла тарелку.
— Лёха сказал, что твой холодец лучший, что он ел.
— Я слышала.
Дима помолчал. Потом:
— Лар, ты чего?
— Ничего. Устала.
— Ну ляг потом отдохни. — Он уже разворачивался. — Я посуду завтра домою, ладно?
Я не ответила. Он ушёл. Из комнаты снова включился телевизор.
Я домыла тарелку. Потом ещё одну. Потом вытерла столешницу, хотя она и так была чистая — просто руки делали что-то привычное, пока голова думала о другом.
В блокноте на последней странице была записана сумма: пять тысяч четыреста рублей. Рядом — список из двадцати трёх позиций. Я перелистнула страницу назад, туда, где было написано «Пятница» и «шесть утра».
Зачеркнула.
Закрыла блокнот.
За окном было уже темно. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — наверное, Серёга с Настей наконец добрались до машины. Я подумала, что Настя, наверное, сейчас говорит Серёге что-то в машине. Что-то про меня. Или не говорит — просто смотрит в окно.
Я выключила свет над плитой. Оставила только маленький ночник над раковиной — тот, который мы купили три года назад, потому что удобно ночью воды налить.
Холодец получился хорошим. Это правда.
Я знала это ещё в шесть утра, когда снимала пену и смотрела на пузырьки. Просто иногда знаешь, как получится, ещё до того, как кто-то скажет вслух.