По вечерам были обязательные шашлыки с дымком и шумные игры на свежем воздухе. Ещё одна необъяснимая отцовская причуда. Нужно было носиться с ракетками за воланчиком по мокрой от росы траве или пинать друг другу мяч до полной темноты. Потом дети должны были изображать живой интерес к перечислению городов или хмурить брови за шахматной доской. Почему всё это нельзя было проделать в городе, сэкономив при этом бензин, время и собственные кровяные тельца, было известно только главному организатору этих вынужденных забав — отцу. Они играли лишь потому, что деваться всё равно было решительно некуда, да и так время тянулось быстрее, хоть и с горем пополам.
Потом приходила очередь очередного персонального мучения Андрея.
— Так, ну а теперь все в баню, — торжественно провозглашал отец, потирая руки. — Она уже как раз поспела. Ленуся, ты заходишь первая, а мужики потом.
На что Ленка неизменно выдавала свою хитроумную отговорку, отработанную до автоматизма:
— Ой, пап, ты же прекрасно помнишь, мне в баню вообще нельзя. У меня повышенная чувствительность кожи, врач сказал. Я лучше потом схожу, когда она немного остынет.
— Глупости всё это, — отмахивался отец, но беззлобно. — Баня, дочка, от всех болезней лечит. Но впрочем, я вам, девочкам, не указ, конечно. А вот мы с Андрюшкой сейчас попаримся по-настоящему, как и подобает настоящим мужикам. Так ведь, сынок?
Нет, папа, совсем не так — очень хотелось ответить парню. Париться «как настоящие мужики», по версии отца, означало примерно следующее: нужно сидеть в тесной парилке, где температура воздуха стремится к ста градусам, вокруг летают клубы обжигающего, сухого пара, глаза вылезают из орбит, а уши просто сворачиваются в трубочку от невыносимого жара. Потом тебя с остервенением лупят веником, обкатывают ледяной водой и, едва дав отдышаться, выставляют на улицу с радостным предложением нырнуть в старый, подёрнутый ржавчиной чан с дождевой водой. Что во всём этом может быть полезного или лечебного, Андрей искренне не понимал. Хорошо хоть отец не настаивал на том, чтобы после парилки прыгать зимой в сугроб, и Андрей с замиранием сердца и содроганием наблюдал со стороны за багровым, как рак, отцом, который с выражением полного блаженства на лице прыгал по глубокому белому снегу.
Как только они с сестрой достаточно повзрослели, чтобы самостоятельно решать судьбу своих выходных и каникул, поездки в эту проклятую деревню почти полностью прекратились. Елена и Андрей дружно придумывали одну за другой кучу вполне реальных и откровенно вымышленных причин, лишь бы остаться дома. В конце концов Андрей, отпраздновав своё восемнадцатилетие, заявил отцу прямо, без обиняков:
— Слушай, пап, ты меня уже достал со своей глухоманью, если честно. Я не хочу туда больше ехать, понимаешь? Что я там, интересно, забыл? Там до сих пор даже интернета нормального нет! А покормить комаров, если мне вдруг сильно захочется, я и в городе смогу прекрасно. Прямо на своём балконе.
Это был, пожалуй, первый раз, когда Андрей высказал отцу всё, что думает, в столь резкой и бескомпромиссной форме. К тому времени отношения между ними окончательно и бесповоротно испортились. Ленка, окончив школу, поступила в институт в другом городе и умотала из родного дома со всей возможной скоростью. Андрей, оставшись вдруг единственным ребёнком, вовсе не собирался принимать на себя двойную норму отцовского внимания, тем более что это было довольно специфического рода внимание. Вместо того чтобы больше тратить на сына, постаревший папаша вдруг почему-то решил, что они наконец сольются в едином рыбакско-грибниковском порыве и будут каждые выходные вместе ездить на эти чёртовы семейные выселки. Ага, как же, разбежался. И вообще, похоже, пришло самое время поставить в их отношениях все точки над i. Заодно уж, коль скоро всё к этому идёт. Андрей и поставил этих самых точек — больше некуда.
— И вообще, пап, хватит изображать из себя идеального родителя, не надо, — бросил он, уже стоя в дверях своей комнаты. — Между прочим, настоящей семьи у нас с Ленкой никогда не было. Если ты считаешь, что мы этого не понимали, то ты очень сильно заблуждаешься. Это же из-за тебя и из-за твоей дурацкой работы мама от тебя ушла. Так ведь? А теперь ты сам достукался до того, что превратился в развалину и не можешь работать в полную силу. И чего ты теперь от меня хочешь? Чтобы я сел с тобой рядышком на берегу с удочкой и смотрел, как ты на поплавок?
Кинув эти слова отцу прямо в лицо, Андрей с силой захлопнул дверь своей комнаты и облегчённо и шумно выдохнул. Наконец-то он высказал всё, что накипело, сказал отцу правду, которую тот, похоже, не хотел замечать. Но тут же его накрыл запоздалый испуг от сказанного: «Всё-таки вышло как-то слишком резко. Хотя, если хорошенько разобраться, он не сказал ничего такого уж несправедливого». Много лет все вокруг знали, что семейство Савиных живёт немного странной, нестандартной, какой-то неправильной жизнью. В общем, мол, не совсем нормальные они люди. Хотя, если верить скупым словам самих родителей и куда более пространным и подробным рассказам бабушки, начиналось всё у них вполне себе романтично. Да и старые фотографии сохранились, пусть и немного. Но с тех снимков, которые они с Ленкой разглядывали с самого раннего детства, в объектив фотографа смотрели молодая девушка и молодой мужчина. Молодые, красивые, полные радужных надежд и совершенно счастливые. Совершенно такие же, какими бывают, наверное, все влюблённые на этой Земле.
А всё началось задолго до того, как Андрей появился на свет. Когда Борис Савин повстречал на молодёжных танцульках Наталью, он был почти на десять лет старше своей будущей жены. Сам Борис себя к молодёжи уже не относил и на ту убогую районную дискотеку попал совершенно случайно, разыскивая там своего знакомого. Он давно отслужил в армии, окончил институт и вот уже несколько лет работал в системе МЧС, спасая людей в самых, казалось бы, безнадёжных и тяжелых ситуациях. Но спасти самого себя от чего-то важного он был бессилен, да и не хотел бы, наверное. В Наталью, которая лихо отплясывала какой-то модный танец, в тот памятный вечер были влюблены, казалось, поголовно все присутствующие мужчины. Она и в самом деле была очень хороша собой: высокая, стройная, гибкая, с великолепными длинными загорелыми ногами — их почти не скрывала короткая плиссированная юбка. Её длинные тёмные волосы свободно лежали на плечах и спине блестящим, шелковистым покрывалом и, казалось, танцевали вместе со своей хозяйкой, волнуясь и переливаясь в такт её движениям. Из-под длинной пушистой чёлки задорно и чуть насмешливо блестели карие глаза, которые словно бы говорили всем окружающим: «Да, вот она я, Наталья Кровцова. Смотрите, хороша, правда? Да вы и сами всё видите. Впрочем, можете ничего не говорить, я это и так прекрасно знаю».
Разумеется, ни в партнёрах для танцев, ни в ухажёрах у Наташи тогда недостатка не было. Они так и сменяли друг друга в бесконечной череде, почти не оставляя у девушки ни малейшего впечатления, ни тем более какого-то ответного желания. И вдруг в один момент что-то щёлкнуло, что-то безвозвратно изменилось в её душе. У очередного кавалера, протянувшего ей ладонь с молчаливым приглашением на танец, оказалась удивительно крепкая и сильная рука. И вторая рука, которой он решительно и властно обнял её за талию, первой ни в чём не уступала. Почувствовав что-то совершенно новое, доселе незнакомое, одновременно пугающее и безумно радостное, она удивлённо подняла лицо и замерла, увидев в его глазах два своих крошечных отражения, которые словно растворялись в тёмно-серой радужке, полной глубины и какой-то невысказанной печали.
— Меня зовут Борис, — произнёс он негромко, но так, что она услышала его сквозь громкую музыку. — Вы самая чудесная девушка из всех, кого я когда-либо встречал в своей жизни. Я готов пойти за вами хоть на край света.
Тут Наталья дала маху. Она вдруг неловко споткнулась и, что самое ужасное, крайне неромантично, довольно явно и громко икнула от неожиданности. В общем, отреагировала она на эти слова совершенно неподобающе, не так, как любая женщина мечтает услышать в свой адрес и, между прочим, слышит, надо сказать, не так уж и часто. При этом фразу, похожую на избитый киношный штамп, этот странный незнакомец произнёс с совершенно серьёзным видом, словно эти слова и в самом деле значили для него сейчас бесконечно много.
— Ой, да зачем же так далеко-то? — вдруг брякнула окончательно смутившаяся Наташа, сама испугавшись того, что сказала. — Можно же и здесь как-нибудь... ну, то есть...
— Значит, вы согласны, Наташа? — тут же подхватил Борис, и его глаза блеснули. — Вы согласны выйти за меня замуж?
Мужчина явно не был обделён решительностью и напором, а вот Наталья к такому стремительному натиску оказалась совсем не готова.
— Ну, как бы... то есть... в принципе... — она окончательно смешалась, почувствовав, как к лицу приливает жар. — Да что вы вообще такое говорите? — спохватилась она наконец. — Какое замуж? Мы же знакомы всего пять минут! Да и то... как вы сказали, вас-то зовут?
— Меня зовут Борис Савин, — совершенно не смутившись, ровным, спокойным голосом представился он. — А что касается того, сколько мы знакомы, знаете, Наташа, это сейчас не имеет совершенно никакого значения. Я люблю вас и очень хочу, чтобы вы стали моей женой, — он помолчал мгновение, словно собираясь с мыслями. — Но, разумеется, это пока лишь только моё желание, — вдруг добавил он более серьёзно. — Вам нужно подумать, я понимаю. Я готов ждать столько, сколько вы скажете.
В ту ночь Наталья так и не смогла заснуть. Она проворочалась в постели до самого утра, а на рассвете вскочила с кровати и уставилась на своё отражение в зеркале — и изумлённо охнула. Вместо помятого, заспанного лица с торчащими во все стороны прядями из утреннего сумрака на неё смотрела темноволосая красавица с глазами, горящими каким-то неведомым внутренним торжеством и счастьем. «Вот, значит, что делает с человеком настоящее чувство, — подумала она, не узнавая себя. — Ой, а это оно? Неужели это правда, и это случилось со мной?»
Наталья Кровцова росла в семье без какого-либо достатка. Да и полноценной семьёй три поколения женщин — бабушку, маму и саму Наташу — назвать было довольно сложно. Своего отца Наташа никогда в глаза не видела, да и особого желания знакомиться с ним никогда не испытывала. Жили они очень трудно, часто в буквальном смысле добывая себе пропитание на маленьком дачном участке. Воспитание девочка получила довольно строгое, да и не было у них места каким-либо излишествам или баловству. И даже тот факт, что она была очень красива, ставший очевидным ещё в старших классах, никак не изменил Наташиных довольно скромных и непритязательных взглядов на жизнь. Обстановка бедной городской окраины тоже не внушала особого оптимизма. Что её ждёт в будущем? Ну, скорее всего, совершенно обычная, предсказуемая судьба, как у всех женщин в её семье, на их этаже, в их подъезде и во всём их доме. И хорошо ещё, если рядом окажется муж, который будет иногда помогать. И вдруг в её довольно скучной и безрадостной, серенькой жизни, изредка разбавляемой дешёвыми дискотеками, появился этот странный и решительный Борис Савин. Появился ярко, словно в тёмную, пыльную комнату внезапно внесли горящий светильник, от которого разбежались все тени.
Хотя он и дал ей время на размышления, уже на следующий день он позвонил в их дверь, торжественно вручил маме большой букет цветов, бабушке — яркую, дорогую коробку с хорошим чаем, затем уверенно поцеловал Наташу в щёку и... почему-то снова повернулся к входной двери.
«Огляделся, одумался, испугался и решил поскорее слинять, пока не поздно», — с горечью подумала тогда Наташа, провожая его взглядом.
— Скажите, пожалуйста, а у вас в доме случайно не найдётся отвёртки или плоскогубцев? Ну, хоть какого-нибудь инструмента? — вдруг спросил Борис, поворачиваясь к женщинам. — Что-нибудь из такого хозяйственного набора.
Через полчаса дверь, которую никто не мог нормально закрыть последние несколько лет, наконец исправно выполняла свою функцию. А Борис уже сидел за кухонным столом, открыто и по-доброму улыбался и обстоятельно рассказывал женщинам о себе.
— Ну вы же совершенно не знаете, кто я, — резонно заметил он, переводя взгляд с матери на бабушку Наташи. — Как же вы сможете просто так отдать мне вашу единственную дочку и внучку, не зная, кому? Вот я и решил немного рассказать вам о себе: кто я, откуда родом, чем в жизни занимаюсь. А там уже сами решайте, как посмотрите, — он слегка развёл руками. — Только сразу учтите: если вы вдруг решите не отдавать мне Наташу, я всё равно не отстану и всё равно добьюсь её. Потому что мне, кроме неё, никто на всём белом свете не нужен.
— Да что вы говорите? А меня-то спросить?
Наталья наконец решила вмешаться в разговор о её собственной судьбе, которая решалась без неё.
— Между прочим, этот вопрос зависит исключительно от меня, и ни от кого больше! Нет, вы только подумайте: «отдать», «получить»... Да я вам вещь, что ли, в конце концов? Бандероль какая-то? Бессловесная рабыня восточная? Тоже мне, султан нашёлся! Идите-ка вы отсюда по-хорошему, по-здоровому, жених недоделанный!
Наталья выскочила из-за стола, громко, демонстративно фыркнула и скрылась в своей комнате, громко хлопнув дверью.
— Вы уж простите меня, Ирина Семёновна, и вас, Мария Петровна, — виновато произнёс Борис, провожая взглядом Наталью. — Наверное, меня и правда немного занесло не в ту степь. Со мной такое в первый раз в жизни, честное слово, я не специально. Мне, наверное, пора идти, у меня через час дежурство начинается, — он поднялся со стула. — Но с вашего позволения, я зайду к вам послезавтра, захвачу кое-какие инструменты. У вас тут в доме нужно кое-что подремонтировать. Краны вон текут, — он кивнул в сторону кухонной мойки. — Вон та гардина, судя по всему, вот-вот рухнет на голову. Створка на лоджии совсем не закрывается, сквозит. И машинка стиральная, кажется, не работает. Не случайно же она у вас под хранение лука приспособлена, — он неуверенно и чуть виновато улыбнулся.
Мать и бабушка Натальи переглянулись между собой, и совершенно неожиданно для самих себя расхохотались — весело, искренне, от души, как, наверное, не смеялись уже очень давно.
— Замечательный парень, — с чувством произнесла бабушка Мария Петровна, закрывая за Борисом дверь. — Просто замечательный, душой чистый и руки золотые.
Мать, Ирина Семёновна, согласно и радостно закивала в ответ, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну что, провылили наконец этого нахала? — Наталья высунула свой любопытный нос из комнаты, стараясь казаться равнодушной, хотя глаза её блестели.
— Наташенька, ну какой же он нахал? — покачала головой бабушка. — Борис — замечательный, искренний и очень честный человек. Это сразу видно.
— Да что вы говорите? — насупилась Наташа, хотя в душе ей было приятно. — Он уже просто «Боря» для вас... ну надо же! Когда только вы успели его так хорошо узнать? Или вы готовы меня за мелкий ремонт с руками и ногами продать? Тоже мне, муж на час, помощничек нашёлся, — добавила она с деланным сарказмом.
— Наталья! Прошу тебя, выбирай свои выражения, — нахмурилась в ответ мать, но без злости. — Никто тебя никому не продаёт, будь спокойна, — она усмехнулась. — Тоже ещё сокровище драгоценное нашлось, царевна Несмеяна. А что касается Бориса, он, бесспорно, настоящий мужчина. Это сразу видно, даже по тому, как он в руках простую отвёртку держит.
Наталья ещё немного покочеврижила для вида, покапризничала, но скорее по инерции, потому что в душе уже всё давно решила. Слишком уж очевидным и неоспоримым был тот факт, что с появлением в их доме Бориса в её жизнь вошло новое, доселе незнакомое ощущение — ощущение надёжности, защищённости и глубокой уверенности в том, что всё теперь обязательно будет хорошо. Начиная с той самой ожившей стиральной машинки и заканчивая чем угодно, даже самым несбыточным.
Борис Савин и в самом деле, как сразу и безошибочно отметила Наташина мама, оказался настоящим мужчиной. И делом он занимался самым что ни на есть мужским, опасным и крайне нужным людям. Он работал спасателем, изо дня в день оказываясь в самых горячих точках — на пожарах, наводнениях, обрушениях зданий, страшных авариях и других страшных чрезвычайных происшествиях. И серьёзность, даже некая достойность этого трудного и опасного занятия словно наложила на него самого свой неизгладимый отпечаток, поставила на нём высшую пробу. Борис был благородно спокоен, уверен в себе и при этом по-мужски красив. Он прилично зарабатывал, казалось, умел абсолютно всё на свете делать своими руками и был совершенно убеждён в собственных силах и в своём будущем.
— Так у меня в жизни всё связано только с будущим, — как-то заметил он, пожав широкими плечами. — Прошлого-то, считай, у меня нет вовсе. Одни руины, да и те без имён и без адресов.
Говоря так, Борис невольно затрагивал тему своего детдомовского прошлого, о котором почти никогда не распространялся. Но рассказывать об этом он решительно не любил и никогда не рассказывал. Он вообще предпочитал делать и обсуждать только то, что ему самому нравилось. И каким-то удивительным, почти магическим образом всё, что нравилось ему, почему-то начинало нравиться и всем окружающим. Наталья просто физически не могла не поддаться обаянию этого удивительно цельного и сильного человека. И даже приличная разница в возрасте, которая Наташу в начале знакомства сильно смущала, в конце концов перестала иметь какое-либо значение. Ну пусть Борис старше на десять лет. Всё равно никто не даёт ему этих лет, и единственное, что с ним происходит с годами — это плечи становятся ещё шире, а руки сильнее, да глаза щурятся чуть больше, внимательнее.