Книги Виктора я начала разбирать на третью неделю после похорон.
Раньше не получалось. Заходила в кабинет, стояла на пороге, смотрела на продавленное кресло. Потом возвращалась на кухню, ставила чайник и забывала про него. Чай остывал. Грела новый. И так по кругу, пока за окном не темнело.
На полках стояли книги, собранные за всю жизнь. Чехов, Довлатов, Паустовский, пара затёртых сборников без обложек. Виктор загибал страницы и черкал карандашом на полях. Я каждый раз ворчала. А он улыбался: «Лен, книга должна жить. Иначе она просто предмет».
Сборник Чехова стоял на верхней полке, потрёпанный, с оторванной задней обложкой. Когда потянула его на себя, том выскользнул и упал на пол корешком вверх. Из страниц выпал сложенный вдвое листок.
Я подняла машинально. Думала: закладка. Или чек из магазина.
А потом развернула. И замерла.
Почерк оказался женским. Округлые буквы с мягким наклоном вправо. Точно не мой.
«Витя, я понимаю, что тебе сложно. Но Алиса растёт, и ей нужен отец. Не по выходным. Не по праздникам. Каждый день. Ты знаешь, где нас найти. Нина»
Три раза я перечитала записку. Буквы прыгали, строчки расплывались. Потом ноги подломились, и я села на пол, спиной к полке.
Кто такая Нина? И кто такая Алиса?
За двадцать два года брака мне ни разу не приходил в голову такой вопрос. Жили как все: двое сыновей, квартира, дача, море в августе. Виктор работал инженером, потом перешёл в проектное бюро. Командировки случались постоянно. Саратов, Казань, Нижний Новгород. Он звонил каждый вечер и говорил одно: «Всё нормально, Лен. Ложись, завтра рано».
И я ложилась. Засыпала спокойно. Ни разу не полезла в его телефон, не проверила переписку, не сверила даты. Потому что доверяла. Или потому что боялась найти то, что находить не хотела?
Записка была без даты. Бумага пожелтела, чернила выцвели. На вид ей лет десять, не меньше. На обороте я разглядела номер телефона с кодом 917.
Руки дрожали, когда набирала. Гудки тянулись невыносимо долго. На шестом ответил голос. Женский, молодой, звонкий.
«Алло?»
«Здравствуйте. Мне нужна Нина. Это правильный номер?»
Пауза. Секунда, две, три.
«Мама на работе. Перезвоните через час. А вы кто?»
Нажала отбой. Телефон чуть не выскользнул из пальцев.
Мама. Значит, ответила Алиса. По голосу ей лет пятнадцать, может шестнадцать. Я считала быстро: если записке лет десять, а девочке шестнадцать, то родилась она, когда Виктору было тридцать пять. Мне тогда тридцать два. Кириллу четыре. Андрею семь.
Тот год я помню отчётливо. Виктор получил повышение, стал чаще уезжать. А я радовалась: деньги пошли, сделали ремонт в ванной, купили Андрею первый велосипед. Кирилл начал ходить в садик, появилось свободное время. Я устроилась в библиотеку на полставки. Всё казалось налаженным и правильным.
Где-то в это время родилась Алиса. И никто мне об этом не сказал.
До темноты я просидела на полу в кабинете. Свет включать не стала. Записка лежала на коленях, вокруг стояли его книги, и всё пахло табаком. Этот запах двадцать два года был для меня запахом дома. Теперь от него мутило.
Что делают люди, когда узнают такое? Бьют тарелки? Кричат в стену? Звонят подруге в два часа ночи? Я не сделала ничего. Просто сидела и перебирала годы, как старые фотографии.
Вот он объясняет Кириллу дроби, терпеливо, по три раза подряд. Вот везёт нас на море и обгорает в первый день. Вот чинит кран в три часа ночи, потому что капли мешают мне заснуть, а утром идёт на работу с красными глазами.
Всё это было настоящим. Ведь так?
Но к каждому воспоминанию теперь прилипал вопрос. В тот вечер, когда он «задержался на совещании», был ли он с ней? Когда покупал мне гвоздики на восьмое марта, заезжал ли потом за вторым букетом?
Утром я позвонила снова. На этот раз ответила взрослая женщина. Голос ровный, без суеты.
«Нина слушает».
«Нина, меня зовут Лена. Я жена Виктора. Он умер три недели назад».
Тишина. Долгая, секунд на десять. Потом тихо:
«Я знаю. Алиса нашла некролог в интернете. Мы не пришли на похороны. Не хотели создавать ситуацию».
Не хотели создавать ситуацию. Как будто ситуацию не создали шестнадцать лет назад.
«Он приезжал к вам?» Голос у меня не дрожал. Сама удивилась.
«Раз в месяц. Иногда два. Последние пару лет реже, болел, вы знаете».
Знаю. Обширный инфаркт прямо на рабочем месте. И пока я моталась в реанимацию с бульонами и чистыми рубашками, где-то в другом городе женщина по имени Нина тоже не спала ночами. Потому что для мира она не существовала. Потому что ей даже позвонить было некому.
«Он любил Алису?» Зачем спросила, до сих пор не знаю.
Нина помолчала.
«Был хорошим отцом. Когда приезжал. Она на него похожа, те же глаза. Хотите фотографию?»
«Нет». Слово вылетело раньше, чем я успела подумать.
После разговора я ждала, что накроет. Злость, обида, крик. Но внутри было пусто. Как будто из меня вытащили всё, чем я жила, и оставили только оболочку. Ни злости, ни слёз. Тишина.
Вечером пришёл Андрей. Увидел меня с остывшим чаем на кухне, сел напротив.
«Мам, что с тобой? Ты сама не своя».
Ему двадцать три. Отцовские глаза. Мой подбородок. Он не знает, что где-то живёт девочка с таким же лбом. Его сводная сестра.
«Нормально, Андрюш. Устала разбирать вещи».
Кивнул, налил воды, ушёл к себе. А я сидела и думала: рассказать ему? Но что именно? Что отец, которого он оплакивает, жил на два города? Что есть девочка, которая тоже его оплакивает?
Потом я снова взяла Чехова. Листала медленно, страницу за страницей. Записок больше не нашла. Только карандашные пометки. Кривые восклицательные знаки, подчёркнутые строчки.
Возле одного рассказа Виктор обвёл фразу двойной линией: «Ты уходишь, а я остаюсь».
Для кого он её подчеркнул? Для меня? Для Нины? Или для себя, зная, что когда-нибудь уйдёт и оставит всех нас с вопросами без ответов?
Записку я не выбросила. Сложила вдвое, положила обратно между страниц. Закрыла книгу и поставила на полку.
Может, когда-нибудь позвоню Нине ещё раз. Может, решусь увидеть Алису. А может, оставлю всё как есть, потому что мёртвые не отвечают на вопросы.
Книгу эту я больше не открою. Знаю, что лежит между страниц.
И этого знания мне хватит надолго.