Вера не помнила отца. Совсем. Ни лица, ни голоса. Только дыру в биографии, которую заклеивала маминой улыбкой и её же бессонными ночами над ведомостями. Галина Сергеевна работала в какой-то захудалой конторе, потом шила на заказ, лишь бы дочка не выглядела хуже других, лишь бы институт, лишь бы не пропала.
— Ты у меня умница, — говорила мать, пряча мешки под глазами под тональным кремом и улыбаясь. — Справимся. Мы же бабы-ы, нас не сломать.
И они справлялись. Вера выучилась на маркетолога, за три года доросла до руководителя отдела, сняла квартиру в центре, купила машину. А мама ушла, сердце отказало в шестьдесят два, тихо, во сне.
Пять лет Вера училась жить без единственного человека, который её любил. С головой ушла в работу, от подруг требовала только одного — не лезть в душу. Ирка, школьная ещё подруга, звонила каждую субботу и тащила Веру то в кино, то в кафе, то просто гулять.
— Одумайся, мать, — говорила Ирка, лениво помешивая ложечкой пенку в капучино. — Тебе тридцать один, мужик нормальный не появится, пока ты с отчетами спишь. Я своего как нашла? В универе за хвост поймала и не отпускала.
— У меня другие планы, — отрезала Вера и утыкалась в телефон, давая понять, что разговор окончен.
А потом, год назад, всё перевернулось с ног на голову. В личку в соцсетях пришло сообщение от женщины по имени Тамара Николаевна: «Верочка, здравствуйте. Я жена вашего отца, Олега Петровича. Он очень болен, лежит в хосписе. Вы ему нужны. Приезжайте, пожалуйста».
Вера прочитала три раза. Посоветовалась с Иркой по телефону. Потом долго смотрела на аватарку — полная женщина лет шестидесяти с большими грустными глазами. Ничего похожего на человека, который мог увести её отца.
Она так и не ответила тогда. Не знала, что сказать человеку, чьего мужа она ни разу в жизни не видела. Как реагировать, когда объявляется папаша, бросивший тебя на третий день после родов. Мать рассказывала, как забрал все вещи, оставил записку «Не ищи» и исчез. Что ему, двадцать четыре года тогда было, молодой, красивый, хвост трубочкой. А мать плакала три года, не могла прийти в себя.
Тамара Николаевна писала снова и снова. Присылала фотографии. На одной — тощий, сморщенный старик в больничной койке, с катетерами и капельницами, с проваленными щеками и мутными глазами. Подпись: «Это ваш папа, Верочка. Он вас очень просит прийти».
Вера фотографию удалила. Вечером достала коробку со старыми мамиными альбомами — там была одна-единственная фотография отца: молодой, нахальный, лыбится во весь рот, обнимает мать. Кто бы мог подумать, что он превратится в эту развалину.
— Съезди, — сказала Ирка, когда Вера в сотый раз завела разговор о сообщениях. — Чего тебе стоит? Он умирает. Плюнешь ему в лицо, скажешь всё, что думаешь, и живи спокойно.
— А если я не хочу плевать? Я вообще ничего ему не хочу. Он мне никто. Чужой дядька.
— Он тебя сделал, между прочим, — философски заметила Ирка. — Без него бы тебя не было.
— Вот именно, что сделал. Дальше чисто мамина работа. Так что спасибо за генетический материал, орудие труда за три копейки.
Ирка только рукой махнула. Спорить с Верой, когда та в бетонной броне, бесполезно.
Прошёл месяц, а может, и все полтора. Вера зарылась в проект по запуску новой линейки, приезжала домой в одиннадцатом часу, падала без сил. Сообщения от Тамары Николаевны приходили, но всё реже. Последнее было короткое: «Олега Петровича не стало. Похороны в среду. Может быть, придёте проститься?»
Вера прочитала на совещании, сунула телефон в карман и продолжила презентацию, даже голос не дрогнул.
— Ты чего такая белая? — спросила её ассистентка Ленка после. — Начальник сказал что-то неприятное?
— Нет, ключ от туалета потеряла, — буркнула Вера. — Иди работай.
В среду она не пошла. А в пятницу Ирка вытащила её в бар, напоила пивом и заставила признаться, что мучает.
— Жалко его, что ли? — спросила Ирка, вгрызаясь в сырные палочки.
— Не его. Ту женщину. Она же одна осталась, наверное. И похороны эти сама организовывала. А я как скотина даже цветы не отправила.
— Ну так съезди к ней. Соболезнования принеси. Без разницы ж теперь, живой или мёртвый, ты всё равно не увидишь.
И Вера поехала. Нашла адрес в старом сообщении, купила четыре красные розы. Набрала номер Тамары, та ответила осипшим голосом, удивилась, предложила приезжать.
Квартира оказалась малосемейкой в микрорайоне. Запах старых вещей, лекарств, кошек. Тамара Николаевна на фото была симпатичней, а в жизни маленькая, сутулая, в чёрном платке, лицо в морщинах и красных пятнах. Вера вошла, протянула цветы, пробормотала соболезнования. И всё. Никакой истерики, никакой обиды. Сидят на кухне, пьют чай с мятой, смотрят в стены.
— Вы на него не похожи, — неожиданно сказала Тамара Николаевна. — В маму пошли. Такая же красивая и гордая.
Вера кивнула, не зная, что ответить.
Посмотрели альбомы. Тамара показала фотографию Олега Петровича до болезни. Ещё ничего мужик, седой, поджарый, с улыбкой до ушей. Рядом она же, моложе килограмм на двадцать. Сын их общий? Нет, Тамара замуж вышла уже со своим мальчиком. Олег принял, воспитывал как родного.
— Он хороший человек был, — сказала Тамара и заплакала. — Слабости у него были, да. Молодым погулял, вас бросил, я знаю. А потом остепенился. С Пашей моим столько возился, институт оплатил, квартиру помог купить. Заменил отца.
Вера почувствовала раздражение. Заменил отца. Чужому пацану заменил, а родную дочь даже не искал. И алименты не платил, мать рассказывала. Приставы бегали за ним, а он то прописку менял, то работу. Человек слова и чести, блин.
— Выпьем за упокой, — сказала Вера, доставая из сумки бутылку коньяка, купленную по дороге. — Я помяну, хоть и не знала его.
Тамара не возражала. Сидели, поминали. Вера рассказывала о себе, о маме, о том, как живётся дочери без отца. Без злобы, ровно. К третьей рюмке они перешли на «ты», и Вера уже не жалела, что приехала. Хорошая баба Тамара. Не виноватая ни в чём. Полюбила подлого мужика и всё тут.
Уже собралась прощаться, часы показывали десятый час, пора было, ведь ехать через весь город, как входная дверь открылась, и в прихожей загрохотали тяжёлые ботинки.
— Мам, я хлеба купил, ты просила, — раздался низкий голос. — О, у тебя гости.
В кухню вошёл мужчина. Лет тридцати пяти, высокий, плечистый, с крупными чертами лица и спокойными серыми глазами. Обычный мужик: джинсы, свитер, щетина. Павел — так, кажется, назвала Тамара.
— Садись с нами, Паша, — пригласила Тамара. — Это Вера. Дочь Олега.
Павел налил себе коньяку, сел напротив. Молча кивнул, чокнулся. Выпили. Вера чувствовала его взгляд, будто изучающий. Словно она была загадкой, которую следовало разгадать.
— Ты на похороны не пришла, — сказал он вдруг без обиняков.
— Прийти не успела, — ответила Вера сухо. — Оповестили постфактум.
— Мы звали. Мать писала.
Пауза повисла тяжёлая. Тамара засуетилась, загремела посудой. Вера встала.
— Спасибо за приём, Тамара Николаевна. Мне пора.
— Я провожу, — встал и Павел. — Мам, ты отдыхай.
Они вышли на лестничную клетку. Вера нажимала кнопку лифта, Павел стоял сзади, опираясь плечом о стену. Лифт не ехал, оказался сломанным. Пришлось идти пешком.
В подъезде горела только каждая третья лампочка. Тени прыгали по стенам как живые. Вера спускалась, цокая каблуками по облупленной плитке, и чувствовала за спиной его присутствие.
— Слушай, — сказал Павел на втором этаже. — Ты чего на меня взъелась? Я ж ничего такого не сделал.
— Я не взъелась. Просто устала.
— От чего? Страдать пришла или обижаться? Выбрала бы что-то одно.
Вера резко остановилась и обернулась.
— Слушай ты, Паша. Он тебе отца заменил, а для меня он никто. Пустое место. Я пришла из вежливости к женщине, потому что её мне жалко. А тебя нет. Ты мне вообще никто.
Павел скрестил руки на груди и усмехнулся. Так ухмыляются, когда знают, что переспорят.
— А знаешь, Вера, ты на него похожа. На отчима. Так же бесишься, когда в угол загоняют.
— Я не в загоне!
— Вот именно. И он так говорил.
Она развернулась и пошла вниз. Павел не отставал. На выходе из подъезда, когда Вера уже завела машину и хлопнула дверью, он постучал в стекло. Опустила окно.
— Слушай, — сказал он уже без ухмылки, спокойно. — Ты успокойся. Я не враг. Мать переживает очень, ты ей понравилась. Приезжай ещё как-нибудь. Чай попьём. Без коньяка.
Вера ничего не ответила, газанула и уехала.
Думала, что всё. Отрезала этот странный эпизод как ненужный кусок плёнки. Но Павел позвонил через два дня. Спросил, как настроение. Потом позвонил через неделю — спросил, не хочет ли она посмотреть на могилу отца. Вера отказалась. Потом ещё через три дня — просто так: «Как дела?».
К пятому звонку она поняла, что попала. Павел был настойчив, как муха. Не надоедал, не лез с чувствами, не давил. Просто появлялся в её жизни аккуратно, открывая дверь ровно настолько, чтобы она могла сама решить заходить или нет.
— Ты чего добиваешься? — спросила Вера в лоб, когда он в очередной раз пригласил её в кафе. — Хочешь меня с покойником помирить? Бесполезно.
— Я человек простой, — ответил Павел, помешивая кофе. — Мне с тобой интересно. Ты другая.
— Брось. Я говорю скучно.
— Мне не скучно.
Через два месяца они начали встречаться. В остатках разума Вера понимала, что происходит что-то неправильное. Сын женщины, которая была замужем за её отцом. Неродной брат? Пасынок её отца? Юридически никто. Морально — черт его разберёт. Но когда Паша целовал её в шею, когда его тяжёлые ладони скользили по спине, всё это теряло значение.
Первый раз случился у неё дома. После ужина, бутылки красного и долгого разговора о том, каково это — расти без отца. Павел слушал, кивал, не перебивал. А потом просто взял её лицо в ладони и поцеловал. И Вера не оттолкнула.
А утром наступило оно — противное чувство вины. Она смотрела на спящего Павла, на его широкую спину, и думала: чей ты? Чей сын? Чей мужчина? Она не могла сформулировать, что именно её терзало. Ревность к мёртвому отцу? Обида, что этот вот мужик получил от Олега Петровича больше, чем родная дочь? Или что-то более тёмное, запретное, от чего хотелось закрыть глаза и не думать до следующего утра?
— Ты чего? — Паша проснулся, прищурился, потянулся к ней.
— Всё нормально.
— Не похоже. Скажи.
— Мне кажется, мы делаем что-то неправильное.
Павел сел, потёр лицо и закурил. Вера терпеть не могла запах дыма в спальне, но сейчас промолчала.
— Неправильное — это когда я тебя силой беру или обманываю. А так — мы оба взрослые люди. Детей у нас нет. Мужей-жен тоже. Тебе хорошо со мной?
— Хорошо.
— Мне с тобой тем более. В чём проблема?
Вера не знала, как сказать. Проблема была в той самой фотографии из маминого альбома. В нахальном парне, который лыбился в камеру, обнимая молодую Галину Сергеевну. В том, что его голос она никогда не слышала. А этот Павел слышал. И, наверное, говорил «пап» или «отец». И получал от него квартиры, образование, заботу. Всё то, что никогда не досталось ей.
— Ты его любил? — спросила Вера, глядя в стену.
— Кого? Отчима? Любил, наверное. А что?
— Он меня бросил. Ушёл, и даже не оглянулся. А тебя воспитывал, как родного. Институт оплатил, квартиру помог купить. Понимаешь, какая это обида?
Павел молчал долго. Потом стряхнул пепел в ладошку.
— Понимаю. Только я тут при чём? Я не выбирал.
— Ни при чём. Поэтому и дурацкое всё.
Они не ругались. Вера оделась, ушла на кухню, сварила кофе. Павел вышел с голым торсом и сел напротив.
— Вера, послушай. Олег был... сложным человеком. Не оправдываю, что он вас бросил. Это подлость. Свинство. Мерзкий поступок. Но когда он с моей матерью сошёлся, он изменился. Я тоже не сразу его принял. Мы долго враждовали. А потом я понял, что человек кается. Он каждый год звонил в ваш город, спрашивал про вас у каких-то своих знакомых. Мать не знает об этом, но я слышал. Он искал вас, но стеснялся. Думал, что вы его пошлёте. Он слабый был. А мы, хочешь ты этого или нет, его отражение.
— Не хочу я быть его отражением.
— А ты и не будешь. Ты другая. Сильная.
Вера пила кофе и чувствовала, как ее медленно отпускает.
Они продолжили встречаться. Ходили в кино, в парки, на выставки. Павел познакомил её с друзьями. Нормальные такие мужики, сварщики, водители, один даже художник. Спрашивали, как познакомились. Вера отвечала: «Через родственников».
Но ночью, лёжа в темноте, она всё равно не могла отделаться от мысли, что Паша, это мост к отцу. Что, просыпаясь с ним, она словно вторгается на чужую территорию. Что он пахнет так же? Нет. Что он смеётся так же? Нет. В Павле не было ни капли Олега. Но сама связь — «сын жены моего отца» — застревала в горле как рыбья кость.
— Что ты всё вздыхаешь? — спросила Ирка как-то, когда они встретились в кофейне. — В постели плох? Или он тебя ревнует?
— Всё хорошо. Даже отлично. Но меня гложет.
— Кто? Покойник? — Ирка закатила глаза. — Вера, ты в своём уме? Его уже нет. Он вообще не имел к тебе отношения при жизни. Ты что, считаешь, что Паша — это типа брат твой? Неродной? Да он ни разу не брат. У вас нет общих генов. И не усыновлял его твой папаша, между прочим. Просто помогал. Так что спи спокойно.
— Не могу. Чувствую, будто... не знаю... предаю маму что ли.
— Чем же? Мама твоя хотела, чтобы ты была счастлива. А ты счастлива?
Вера замолчала. Потом улыбнулась.
— Наверное, да.
Но дома, когда Павел приходил, когда они ели ужин, когда она смотрела на его руки, а потом ловила себя на мысли, что сравнивает. Нет, ничего общего с Олегом. Ноль. И всё равно тошно.
Она начала придираться к мелочам. То Паша громко жуёт, то не выключает свет в ванной, то ставит кружку не на подставку, а прямо на стол, оставляя мокрый след. Он терпел неделю, на второй начал огрызаться.
— Ты чего на меня бесишься? Я тебе что сделал?
— Ничего. Ты просто такой же, как все.
— А какой? Нормальный.
— Чужой, — выпалила Вера и сама испугалась своего голоса.
Павел встал, взял ключи, надел куртку.
— Я пойду. Когда успокоишься позвони.
— Позвоню, когда ты извинишься за то, что твой отчим меня бросил! — крикнула Вера ему в спину.
Три дня она ходила как тень. На работе ошиблась в расчётах, начальник устроил разнос. Ирка не брала трубку, уехала с мужем за город, связи не было. Вера осталась одна со своей обидой и странным, запретным желанием, чтобы Паша вернулся и сказал: «Ты права, я во всём виноват, давай жить как раньше».
Он позвонил на четвёртый день. Не извинился, а сказал:
— Выходи к подъезду.
Она вышла. Павел сидел в машине, курил, смотрел прямо перед собой. Когда Вера открыла дверь и села рядом, он повернулся.
— Слушай сюда. Я тебя люблю. Наверное, впервые в жизни вообще кого-то люблю. Ты злая, ты упрямая, ты мелешь чушь про «чужого», но я уходить не собираюсь. Давай поженимся. Если не готова, я подожду. Но если ты меня ещё раз выгонишь за то, что Олег бросил твою мать, я обижусь. Поняла?
Вера смотрела на его профиль, на сжатые челюсти, на пальцы, сжимающие руль. Внутри всё клокотало. Хотелось ответить что-то едкое, обидное, по-бабьи гадкое. Но вместо этого она сказала:
— Ты серьёзно?
— Про женитьбу? Абсолютно.
— Ты меня знаешь всего полгода.
— А больше и не надо. Ты человек, с которым я готов стареть. Я тебя вижу насквозь. И мне нравится.
Вера выдохнула. Долго, медленно. Как будто выпускала весь тот воздух, который копился в лёгких с детства.
— Даже в ЗАГСе будет странно, — сказала она почти шёпотом. — Сын отчима и брошенная дочь.
— Это просто бумажка, — Павел хмыкнул. — А мы с тобой — это мы. Отдельная история. Захочешь, фамилию мою возьмёшь. Не захочешь, не бери. Хочешь будем жить у тебя, хочешь у меня. Детей наплодим. Или кошку заведём.
— Я собак люблю.
— И собаку. Мне всё равно. Прошу об одном — хватит терзаться. Никто никому ничего не должен. И тем более покойники. Они своё отжили. Наше время.
Вера посмотрела на него. Обычный мужчина. Но свой. Ближе, чем кто-либо за последние пять лет. Ближе, чем Ирка.
— Ладно, — сказала она тихо. — Давай поженимся.
Павел улыбнулся и завёл машину.
— Поехали к моей матери. Скажем. Там тесто на пирожки осталось. Пожарим.
— Не умею я пирожки.
— А я научу.
И они поехали к Тамаре Николаевне. Которая ждала и боялась, что Вера больше не придёт.
А Павел всю дорогу держал Веру за руку и молчал. Правильно молчал. Потому что главное уже сказал. Остальное мелочи.