Я вытирала руки о кухонное полотенце, когда услышала щелчок входной двери. Муж вернулся с работы рано. Обычно он пропадал до восьми, а тут ещё и шести не было. Я выглянула в коридор. Игорь снимал кроссовки, не глядя на меня. Его лицо выглядело озабоченным, но не уставшим. Скорее сосредоточенным, как у человека, который принял важное решение и теперь боится, что его переубедят.
— Ты поел? — спросила я, возвращаясь к плите. Дети сидели в комнате — десятилетний Даня учил стих, восьмилетняя Алиса раскрашивала картинку. Обычный вечер накануне школы.
— Не хочу. Давай потом поговорим, — Игорь прошёл на кухню, сел на табурет и уставился в стол. Я знала эту манеру. Он всегда так делал, когда хотел попросить денег на что-то сомнительное. Сначала молчание, потом тяжёлый вздох, потом фраза «Ты только не кипятись».
— Говори уже, — я выключила конфорку и повернулась к нему. — Что стряслось?
Он помолчал ещё секунд десять. Потом поднял глаза.
— Маме нужна новая машина.
Я не сразу поняла, к чему он клонит. Машина у свекрови была — старенький «Форд» лет двенадцати, на ходу, но с ржавыми порогами. Она редко ездила, в основном по деревне и до поликлиники. Нормальная машина для женщины шестидесяти пяти лет.
— И? — спросила я.
— Её старая совсем разваливается. Механик сказал, что двигатель капиталить, проще новую купить. А у мамы денег нет. Она весь год на больничных сидела, пенсия копейки.
Я ждала продолжения. Обычно мы скидывались на ремонт её квартиры или покупали лекарства. Это было в порядке вещей. Но тон Игоря мне не нравился. Слишком уверенный.
— Сколько нужно на ремонт? — спросила я. — Можем дать тысяч тридцать, у нас есть на карте.
Он поморщился, как будто я сказала какую-то глупость.
— Ты не поняла. Ремонт бесполезен. Ей нужна нормальная иномарка, лет пять-шесть, чтобы надёжная. Я посмотрел, хороший вариант стоит около миллиона.
Я рассмеялась. По-настоящему, громко, потому что подумала — шутит. Но Игорь не улыбался.
— Ты серьёзно? — спросила я. — Откуда у нас миллион? Мы ипотеку платим, детей в школу собираем, Даньке через месяц на секцию записываться.
— У нас есть дом, — сказал он спокойно.
Я замерла.
— Какой дом?
— В деревне. Твой. Который тебе от бабушки достался.
Я перестала дышать. Дом в деревне достался мне от моей бабушки, царствие ей небесное. Старый, но крепкий, с печкой, с большим участком. Мы с Игорем летом туда на выходные ездили. Дети кроликов там кормили. Я не продавала его никогда, хотя риелторы звонили предлагали. Это было моё наследство. Моя память. Мой тыл, если честно. Я знала, что этот дом при любом раскладе останется моим. Или достанется детям.
— Ты предлагаешь продать мой дом, чтобы купить машину твоей маме? — спросила я тихо. Очень тихо, потому что голос начал дрожать.
— Не машину, а иномарку, — поправил он. — Хорошую, безопасную. Она старая, ей нужен надёжный транспорт. А дом всё равно без дела стоит. Мы туда раз в месяц выбираемся, по сути он ничейный.
Я прислонилась к холодильнику спиной, потому что ноги стали ватными.
— Игорь, ты в уме? Это моё наследство. Это единственное, что у меня есть по-настоящему своего.
— У нас есть квартира, есть машина, есть ты и дети, — он перечислял спокойно, как учитель у доски. — Дом — это лишнее. Мама сейчас нуждается. Ты же сама говорила, что семья должна помогать.
— Помогать — это купить продукты или оплатить раз в квартал коммуналку. А не продавать недвижимость!
Он встал. Теперь он говорил громче.
— Ты что, жадничаешь? Она всю жизнь на заводе пахала, тебе свекровь попалась золотая, никогда в наши дела не лезла. А теперь она просит помощи, а ты на дыбы встаёшь.
— Она не просила. Это ты придумал.
— Мама мне позвонила и сказала, что если не будет нормальной машины, она не сможет возить Витьку в больницу.
Витька — его племянник, сын его брата, который живёт в соседней области. Ребёнок действительно болел, аллергия какая-то сложная, раз в месяц их возили в областной центр. Но у брата была своя машина, не новая, но ездила.
— А Серёжина машина куда делась? — спросила я.
— Тоже старая. У них двое детей, им сложно. Мама предлагала продать свой дом, но он маленький, денег не хватит даже на половину.
Я закрыла глаза. В голове всё переворачивалось. Муж стоял передо мной и с абсолютно серьёзным лицом объяснял, что ради его матери и её комфорта я должна отказаться от единственной недвижимости, которая принадлежит только мне. Не нам. Мне.
— Нет, — сказала я.
— Что — нет?
— Я не продаю дом. Даже не думай об этом.
Игорь изменился в лице. Губы сжались в нитку, глаза стали холодными.
— Значит, мама для тебя никто?
— Мама для меня — твоя мама. Я её уважаю. Но продавать ради неё дом — это безумие.
— А если бы это была твоя мама?
— Моя мама живёт в двушке и получает пятнадцать тысяч пенсии, но она ни разу в жизни не попросила у нас даже на хлеб. И никогда не попросит продавать из-за неё недвижимость.
Игорь отвернулся к окну. Я видела, как у него заходили желваки.
— Ты просто не хочешь понимать, — сказал он глухо. — Мы с мамой уже нашли риелтора. Хорошая контора, комиссия небольшая. Дом оценят, выставят, сделка быстрая.
У меня перехватило дыхание.
— Что значит «уже нашли»? Ты обсуждал продажу моего дома без меня?
— Я обсуждал с мамой, как помочь. Она женщина пожилая, ей нужно решать вопросы, пока силы есть. А ты вечно всё откладываешь.
— Игорь, это моя собственность. Я унаследовала её от своей бабушки. По закону это не совместно нажитое имущество, — голос мой окреп, потому что слова о праве вернули мне опору. — Ты не можешь распоряжаться этим домом даже на словах. Тем более без моего согласия.
Он резко повернулся ко мне. Лицо было красным.
— Ах ты юридическую грамотность решила включить? Значит так: мама в беде, а ты начинаешь бумажками кидаться? Как тебе не стыдно!
— А тебе не стыдно предлагать продать бабушкин дом, чтобы купить твоей матери иномарку?
— Это не просто иномарка! Это её здоровье, её безопасность, её мобильность! Ты эгоистка, Аня! У тебя каменное сердце!
Из комнаты вышла Алиса. Она смотрела на нас широкими глазами. Мы оба замолчали. Я взяла дочь на руки, хотя она была уже большой для этого, и унесла в комнату. Даня оторвался от учебника, настороженно глядя на меня.
— Всё нормально, малыши, — сказала я как можно спокойнее. — Мы с папой просто говорили. Ничего страшного.
Я закрыла дверь в детскую и вернулась на кухню. Игорь стоял на том же месте, скрестив руки.
— Ты серьёзно отказываешься? — спросил он без всякого выражения.
— Серьёзно.
— Тогда мама приедет сама поговорить.
— Пусть приезжает. Дом я не продам.
Он кивнул, как будто поставил галочку, взял ключи от машины и вышел, хлопнув дверью. Я осталась одна на кухне. Смотрела на остывшую кастрюлю, на немытую тарелку, на щётку для картошки, которую забыла убрать. В голове билась одна мысль: он обсуждал это с матерью. Два дня, а то и неделю. А со мной — нет. Он просто пришёл, поставил перед фактом и ждал, что я подчинюсь. Потому что так привык. Потому что его мама всегда была главной женщиной в его жизни. И до сих пор остаётся.
Я села за стол. Руки дрожали. Я взяла телефон, чтобы позвонить подруге, но передумала. Не сегодня. Сегодня я должна была сама решить, что делать дальше. И первое, что я поняла: дом я не отдам. Даже если Игорь будет спать на улице. Даже если его мама приедет и устроит сцену. Это моё. И это не жадность. Это здравый смысл. Потому что если я сейчас уступлю, в следующий раз они попросят продать мою долю в квартире. Или возьмут кредит на меня. Я знала эту семью. Они не умели останавливаться.
Я взяла телефон и нашла в контактах юриста Светлану Петровну, которая помогала мне с оформлением наследства пять лет назад. Написала: «Можно встретиться? Ситуация с недвижимостью». Ответ пришёл через минуту: «Приезжайте завтра в одиннадцать».
Я выдохнула. Значит, завтра у меня будет план. А сегодня я просто лягу спать. Но сначала закрою дверь на ключ, чтобы Игорь не вернулся под утро и не начал скандал при детях. Я человек осторожный. Я готовилась к бою.
Ночь я почти не спала. Игорь вернулся около часа ночи, я слышала, как он возился с ключами, потом прошёл на кухню, что-то там гремел. Он не пытался зайти в спальню. Я была благодарна за это. В половине седьмого зазвенел будильник — надо было собирать детей в школу. Я вышла на кухню и увидела, что Игорь спит на диване в гостиной, свернувшись калачиком и даже не накрывшись пледом. На лице застыло обиженное выражение. Я накрыла его пледом, потому что он всё равно отец моих детей, и пошла будить Даню и Алису. Утро началось как обычно: каша, рюкзаки, проверка дневника, поиск второй перчатки. Игорь не встал. Я знала, что он притворяется спящим, но не стала его тормошить. К семи тридцати дети были одеты и обуты. Даня спросил: «А папа почему не на работе?». Я ответила: «У папы выходной». Алиса посмотрела на меня с подозрением, но ничего не сказала. Я отвела их в школу, по дороге купила два пирожка с капустой и выпила кофе из автомата. Голова гудела. В одиннадцать у меня была встреча с юристом, но сначала надо было забежать домой переодеться. Я поднялась в квартиру без особого желания. Игорь уже не спал. Он сидел на кухне в трусах и майке, пил чай с бутербродами. На столе стояла его кружка с надписью «Лучший муж», которую я подарила ему на годовщину. Сейчас эта кружка выглядела насмешкой. — Ты куда собралась? — спросил он, не глядя на меня. — По делам, — ответила я, проходя в спальню. — Каким делам? — Личным. Он не стал допытываться. Я переоделась в джинсы и свитер, взяла папку с документами на дом, где лежало свидетельство о праве на наследство. Игорь видел эту папку, но никогда раньше не интересовался её содержимым. Сейчас он проводил её взглядом, я заметила краем глаза. — Ты к нотариусу? — спросил он напряжённо. — Я сказала, по делам. — Мама сказала, что приедет сегодня. К обеду. Я остановилась у двери. — И что? — Ничего. Просто предупреждаю. Я вышла, не попрощавшись. Юрист Светлана Петровна принимала в маленьком кабинете на окраине города. Я была у неё один раз, когда оформляла бабушкино наследство. Женщина она была строгая, с короткой стрижкой и в очках без оправы, похожая на учительницу математики. Она помнила меня. — Садитесь, Аня. Что случилось? Я села напротив и выложила папку на стол. Рассказала всё: про разговор, про мужа, про свекровь, про риелтора, которого они уже нашли. Голос у меня дрожал, но я старалась говорить по делу. Светлана Петровна слушала, не перебивая, иногда кивала и что-то записывала в блокнот. Когда я закончила, она несколько секунд молчала, потом сняла очки и положила их на стол. — Дом ваш. Добрачная собственность, унаследован вами в период брака, но согласно статье 256 Гражданского кодекса и статье 36 Семейного кодекса, это ваше личное имущество. Муж не имеет на него никаких прав. Ни на продажу, ни на дарение, ни на какие-либо обременения без вашего нотариально удостоверенного согласия. — Я это знаю. Но он давит. — Это не юридическая проблема, это семейная. Юридически вы защищены полностью. Даже если бы вы разводились, дом не делится. Даже если бы у вас были долги мужа, на этот дом не могут обратить взыскание. Это единственное жильё? — У нас есть квартира в ипотеке. — Тогда этот дом вообще вне зоны риска. — Но они хотят продать его через риелтора. Без меня это возможно? Светлана Петровна усмехнулась. — Нет. Для продажи нужно ваше личное присутствие у нотариуса, ваше личное заявление и ваша подпись в договоре купли-продажи. Если они попытаются подделать документы — это уголовное дело. Если они найдут покупателя и тот даст задаток без проверки — это проблемы покупателя и проблемы вашего мужа, который будет не вправе распоряжаться вашей собственностью. Вы, Аня, в очень сильной позиции. Главное — не подписывайте ничего под давлением. Вас понуждают? — Мы пока только говорили. — Я вам советую: напишите заявление. Я составлю. О том, что вы не даёте согласия на продажу дома и считаете любые действия третьих лиц без вашего ведома незаконными. Заверьте у нотариуса. И пусть муж и его родственники знают. Я кивнула. Она быстро напечатала заявление, я прочитала его два раза, потом мы поехали к нотариусу в соседнее здание. Нотариус оказалась молодой женщиной, она посмотрела документы, взяла копию свидетельства о праве на наследство и заверила моё заявление. Всё стоило полторы тысячи рублей. Я вышла на улицу с листом бумаги в руке. На нём было написано чёрным по белому: я, Аня, не даю согласия. И всё. Имею право. Домой я вернулась около часа дня. В коридоре пахло пирогами — свекровь пекла только с капустой и яйцом, этот запах невозможно было перепутать ни с чем. Игорь и его мать сидели на кухне. Стол был накрыт белой клеёнкой, стояли три тарелки, вилки, чашки. Свекровь, Валентина Петровна, поднялась мне навстречу. Она была невысокой, плотной, с красным лицом и жёсткими завитками седых волос. Глаза у неё были маленькие и цепкие. — Здравствуй, дочка, — сказала она ласково. Слишком ласково. — Садись с нами, я пирогов напекла. Я положила сумку на тумбочку, потом зашла на кухню и села на свободный табурет. Игорь не смотрел на меня. Он наливал себе чай и делал вид, что я пустое место. — Спасибо, Валентина Петровна. — Какие проблемы? Я мать, я всегда забочусь о детях. Игорь мне всё рассказал. Ты зря обижаешься. Мы же семья. — Я не обижаюсь. Я против продажи дома. Валентина Петровна положила ложку и посмотрела на меня с укоризной. — Аня, ну будь человеком. Мне шестьдесят пять лет. Я всю жизнь отпахала на заводе. Здоровье уже не то. Машина моя старая, не надёжная. А мне ещё Витьку возить, продукты покупать, к врачам ездить. Вы же молодые, вы заработаете. Дом-то стоит, гниёт потихоньку. — Дом не гниёт. Вы сами знаете, мы там каждое лето крышу красим. — А толку? Вы там живёте два раза в месяц. Это же блажь, а не необходимость. А нужда у меня реальная. Я, знаешь ли, не для себя прошу. Для внука. Виктор болеет, ему каждые две недели в область ехать. А у Серёжи машина старше моей. Он сам еле концы с концами сводит. — Мы можем собирать деньги по чуть-чуть, — сказала я, хотя сама не верила в это. — По чуть-чуть — это три года копить, а внук болеет сейчас. Игорь поднял голову. — Аня, хватит юлить. Мама приехала, чтобы с тобой по-человечески поговорить. Не позорь меня. Я повернулась к нему. — То есть я тебя позорю тем, что не хочу отдавать дом, который мне бабушка завещала? — Не отдавать, а продать! — крикнул он. — На благое дело! На здоровье мамы и племянника! — Игорь, угомонись, — сказала Валентина Петровна спокойно, как ребёнку. — Не кричи. Дай я договорю. Аня, ты же женщина. Ты должна понимать, что такое материнская забота. Вот вырастут твои дети, и что, ты тоже будешь на ладан дышать, а они тебе скажут: нет, мама, мы не поможем? Я промолчала. — Мы предлагаем хороший вариант. Дом продаётся, деньги делятся: половина мне на машину, половина Игорю на погашение ипотеки. У вас же ипотека, я знаю. Вам же легче станет. — Игорю? То есть не нам, а Игорю? — переспросила я. — А вы с Игорем одно целое, — мягко поправила свекровь. — Деньги пойдут на ипотеку, значит, на вашу семью. А мне только на машину. Я не жадная, я прошу по делу. Я достала из сумки лист бумаги — заявление, заверенное нотариусом. Положила его на стол. Валентина Петровна наклонилась, прочитала. Игорь тоже прочитал. Наступила тишина. — Ты что, к юристу ходила? — спросил он медленно. — Ходила. — Ты заявление написала? — Написала. — Что там написано? — спросила свекровь, хотя только что прочитала всё. — Что я не даю согласия на продажу дома. Никаких сделок без меня. Игорь выхватил лист, перечитал ещё раз. Его лицо налилось краской. — Ты... ты нотариально это заверила? — Да. Теперь, если вы с мамой найдёте риелтора и попытаетесь что-то сделать, я пойду в полицию. Понимаешь? Не как жена. Как собственница недвижимости. Свекровь медленно положила вилку на стол. Её лицо изменилось. Ласковое выражение исчезло, как будто его стёрли тряпкой. Глаза стали маленькими и злыми. — Ах ты дрянь, — сказала она спокойно, почти ласково, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Мы к тебе по-хорошему, с пирогами, а ты бумажками кидаешься. Ты кто такая вообще? Ты в нашу семью пришла, мы тебя приняли, как родную, ты родила от Игоря детей, а теперь строишь из себя хозяйку? — Я и есть хозяйка своего дома. — Дом этот гнилой, он никому не нужен! Ты просто упрямишься, потому что нас не любишь! Я никогда вас не любила, вы для меня чужие! — Валентина Петровна, я вас уважаю, но... — Не ври! Врёшь! Ты мою машину в глаза не видела, ты знать не знаешь, как мне трудно! Я встала и вышла из-за стола. Мне вдруг стало душно на этой маленькой кухне, среди этих людей, которые смотрели на меня волками. — Я не буду продавать дом. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. — А Игорь? — крикнула свекровь мне в спину. — А Игорь для тебя кто? Муж или так, обуза? Ты его вообще любишь или только за квартиру замуж вышла? Я обернулась у порога. Игорь сидел, уставившись в стол. Он не заступился за меня. Он вообще никак не отреагировал на слова матери. Он молчал. И в этом молчании было всё. — Я закроюсь в спальне, — сказала я. — Если будете орать, я вызову полицию. Честно. Я не боюсь скандалов. Я боюсь потерять дом, который мне оставила бабушка. И я его не потеряю. Я захлопнула дверь спальни. Слышала, как свекровь что-то шипит, как Игорь оправдывается: «Мама, да не кипятись, она остынет». Потом звук чашек, которые громко ставят в раковину. Потом хлопок входной двери — свекровь вышла на лестничную клетку, но я знала, что она не уехала. Она стояла там, курила, набирала кого-то по телефону. Наверное, второго сына, Серёжу, жаловалась на невестку, которая не хочет продавать бабушкин дом ради здоровья внука. Я сидела на кровати, обхватив колени руками. Телефон завибрировал. Сообщение от юриста Светланы Петровны: «В случае угроз или давления сразу звоните 112. Документы у вас. Ни шагу назад». Я перечитала это сообщение три раза. Потом набрала подругу Лену, она работала в школе психологом. Трубку не взяла. Я написала: «Позвони, когда сможешь. У меня ад на кухне». Ответ пришёл через минуту: «Что случилось? Дом?». Я ответила: «Да. Свекровь приехала. Требует. Муж молчит, как рыба». Лена написала: «Держись. Я после шести освобожусь, приеду». Я бросила телефон на подушку и закрыла глаза. В голове вертелось одно: как так получилось, что дом, который я получила от бабушки, стал яблоком раздора? Я помнила бабушкины руки, сухие и тёплые. Помнила, как она говорила: «Анечка, это тебе. Не продавай, сохрани. Это наша земля, наша память». Я не продам. Даже если Игорь уйдёт. Даже если свекровь будет приезжать каждый день. Даже если все они будут называть меня жадной дрянью. Этот дом останется моим. И когда дети вырастут, они будут приезжать туда. И помнить, откуда они родом. С кухни донесся голос Игоря. Он не кричал. Он говорил тихо, почти шёпотом, но я слышала. «Мама, она психанула просто. Не надо было приезжать. Я сам решу». А потом голос свекрови, приглушённый стеной: «Сынок, если ты сейчас не поставишь её на место, она всю жизнь будет тобой командовать. Продаст она дом. Куда денется. Я своё добьюсь». Я открыла глаза. Вот оно. Не здоровье, не внук, не ипотека. Власть. Они хотят проверить, насколько далеко я готова зайти. И они не знают, что я готова зайти очень далеко.
Три дня после приезда свекрови превратились в ад. Валентина Петровна не уехала, как я надеялась. Она осталась жить у нас в гостиной на раскладушке, объяснив это тем, что «пока вопрос не решится, я никуда не денусь». Игорь не возражал. Он вообще перестал со мной разговаривать, если не считать коротких фраз типа «Деньги на карту положи» или «Детей из школы забери». Мы спали в разных комнатах: я в спальне, он на диване в гостиной, где на раскладушке дышала его мать. Атмосфера была такой густой, что её можно было резать ножом.
На третий день я не выдержала. Утром, когда свекровь ушла в магазин за хлебом, а Игорь брился в ванной, я подошла к двери и сказала громко, чтобы он точно слышал.
— Игорь, мы не можем так жить. Твоя мать не имеет права требовать у меня дом. Я уже всё сказала.
Он вышел из ванной с полотенцем на плече, щеки в пене, бритва в руке. Посмотрел на меня так, будто я была стеной.
— Если ты не хочешь нормально разговаривать, я поговорю с ней сама. Но пусть она уезжает. Это моя квартира в том числе, я имею право на спокойствие.
— Это наша квартира, — поправил он.
— Я знаю. И я никого не выгоняю. Но если она будет каждый день меня унижать, я вызову полицию.
Игорь бросил бритву в раковину.
— Ты что, сдурела? Вызвать полицию на мать?
— Я вызову полицию, если она начнёт угрожать или ломать замки. У меня есть документы. Ты сам видел нотариальное заявление.
Он помолчал. Потом сказал тихо, но с такой злостью, что я отшагнула.
— Ты пожалеешь об этом.
— О чём?
— О том, что пошла против семьи.
Он ушёл в гостиную, надел рубашку и через пять минут хлопнул дверью, уехал на работу. Я осталась одна. Свекровь вернулась через полчаса с пакетом булок и кефиром. Увидела меня на кухне, усмехнулась.
— Игорь уехал?
— Да.
— Он мне звонил. Сказал, что ты опять угрожала полицией.
— Я не угрожала. Я предупредила.
— Дрянь ты, Аня, — сказала Валентина Петровна спокойно, разбирая пакет. — Я тебе добра желаю, а ты... Ну да ладно. Бог тебе судья.
Она ушла в гостиную включила телевизор. Я сидела на кухне и смотрела в стену. В голове крутилась одна мысль: что-то здесь не так. За эти три дня я ни разу не слышала, чтобы свекровь звонила риелтору или обсуждала продажу дома. Она вела себя так, будто ждала чего-то. Будто знала то, чего не знала я.
Днём я позвонила в риелторскую контору, которую назвал Игорь в тот первый вечер. Спросила, обращался ли к ним мой муж. Директор, мужчина с усталым голосом, ответил, что да, обращался, но сделка приостановлена, потому что нет документов от собственницы. Я спросила, есть ли у них мой паспорт или поддельная доверенность. Директор замялся, потом сказал, что такие вопросы лучше обсуждать лично. Я поняла: что-то готовится.
Вечером, когда Игорь вернулся, мы снова не разговаривали. Дети чувствовали напряжение, Алиса всё время спрашивала, почему бабушка спит на диване, а папа злой. Даня молчал, но смотрел на меня с тревогой. Я сказала им, что взрослые просто устали, и отправила рано спать.
В десять вечера я сидела в спальне и листала телефон. Лена написала, что завтра приедет после шести. Юрист прислала напоминание хранить документы в надёжном месте. Я положила папку с заявлением в шкаф, сверху накрыла полотенцами. За дверью слышались голоса Игоря и его матери. Они говорили тихо, но стены в нашей хрущёвке были тонкими.
— ...если не согласится, сделаем по-другому, — услышала я.
— Тише ты, — ответила свекровь.
— Она спит уже.
— Не спит, она всё время в телефоне сидит.
Я затаила дыхание. Игорь сказал что-то неразборчивое, потом свекровь ответила: «Договорись с соседкой. Она старенькая, ей всё равно. Пусть купит дом по доверенности от Ани. Мы бумаги сделаем, Аня и не узнает».
У меня похолодели руки. Поддельная доверенность? Они собирались подделать мою подпись? Я вскочила с кровати, хотела выйти и закричать на них, но вовремя остановила себя. Нельзя показывать, что я слышала. Я должна знать, что они задумали.
Я легла обратно, накрылась одеялом и продолжила слушать. Свекровь говорила громче, видимо, расслабилась.
— Соседка тётя Клава продаст дом бабушкин на слом, она даже не поймёт, что это не Анина подпись. Главное, чтобы нотариус был свой. Я знаю одного, он за десять тысяч любую доверность оформит, не глядя.
— Мама, это незаконно, — сказал Игорь, но без уверенности. Скорее для проформы.
— А что, ты хочешь, чтобы я всю жизнь на развалюхе ездила? Или чтобы Серёжа из-за твоей жены Витьку в больницу не возил? Ты мужик или кто?
— Я мужик.
— Вот и докажи. Завтра езжай в деревню, поговори с Клавдией. Скажи, что Аня согласилась, но бумаги пока не подписала, потому что занята. Деньги предложи хорошие, старуха клюнет.
— А если Аня узнает?
— А откуда она узнает? Дом в деревне, она туда раз в месяц ездит. Пока она соберётся, мы уже всё продадим. А потом ей останется только смириться. Ну, поорет пару дней и успокоится.
Я закрыла глаза. В груди разливалась такая злость, что я боялась, что она вырвется наружу криком. Они не просто давили. Они планировали преступление. Подделку документов. Обман пожилой соседки. Продажу чужой собственности. И Игорь — мой муж, отец моих детей — соглашался на это. Потому что мама сказала.
Ночь я почти не спала. В шесть утра, когда Игорь ещё храпел в гостиной, я взяла телефон, вышла на лестничную клетку и позвонила юристу. Светлана Петровна ответила после второго гудка, хотя было очень рано.
— Аня? Что случилось?
Я рассказала всё. Подслушанный разговор, про тётю Клаву из деревни, про поддельную доверенность, про нотариуса за десять тысяч. Я говорила шёпотом, потому что боялась, что кто-то из соседей выйдет, но мне было всё равно. Светлана Петровна слушала молча, только иногда вздыхала.
— Это очень серьёзно, — сказала она, когда я закончила. — Вы не шутите? Они реально планируют подлог?
— Я слышала своими ушами.
— Тогда действуем быстро. Сегодня же утром езжайте в деревню. Предупредите соседку, чтобы она ни с кем не разговаривала. Лучше всего — отвезите её к нотариусу и оформите предварительное соглашение, что она не будет покупать ваш дом без вашего личного присутствия. Или просто объясните, что это афера.
— А если Игорь поедет раньше меня?
— Вы поедете раньше. Прямо сейчас собирайтесь. Я скину вам адрес нотариуса в том районе. Встретитесь там. Я предупрежу.
Я вернулась в квартиру. Игорь и свекровь спали. Я бесшумно оделась, взяла папку с документами, ключи от машины. Оставила записку на столе: «Я уехала по делам. Детей отведёшь в школу. Аня». Написала и задумалась: если они увидят записку, то поймут, что я что-то задумала. Но выбора не было. Я не могла ждать.
Я вышла из квартиры в шесть сорок. На улице было светло, но холодно. Машина завелась с пол-оборота. Я выехала на трассу и направилась в деревню, которая была в сорока километрах от города. Дорога заняла час. Всё это время я думала о том, что сейчас скажу Клавдии Ивановне, соседке бабушки. Она жила напротив, старенькая, лет под восемьдесят, одна. Сын приезжал раз в месяц, внуки — на лето. Добрая, доверчивая, из тех, кто верит каждому слову. Если Игорь придёт к ней и скажет, что я, Аня, согласилась продать дом, она поверит. Она мне доверяла.
Я припарковалась у своего дома. Калитка скрипнула, как всегда. Я не стала заходить внутрь, а сразу пошла через дорогу к дому Клавдии Ивановны. Постучала. Долго никто не открывал, потом за занавеской мелькнула тень.
— Кто там?
— Клавдия Ивановна, это я, Аня. Соседка ваша.
Дверь открылась. Старушка стояла в халате, сонная, с растрёпанными седыми волосами.
— Анечка? Ты чего так рано? Случилось что?
— Случилось. Можно войти?
Она отступила в сторону, пропуская меня. Внутри пахло старыми вещами, сушёными травами и кошками. Я села на табурет у печки, положила папку на колени и рассказала всё. Про свекровь, про мужа, про подслушанный разговор, про поддельную доверенность. Клавдия Ивановна слушала, морщилась, качала головой.
— Вот же грехи‑то какие, — сказала она, когда я закончила. — А я думала, у вас всё хорошо. Игорь всегда тихим казался, вежливым.
— Тихим, да. Но когда мама приказывает, он всё сделает.
— И что ж мне теперь делать? Они придут, скажут, что ты подписала. Я ж поверю. Я в ваших бумагах не разбираюсь.
— Поэтому я здесь. Вы никому не верьте. Даже если принесут бумаги с моей подписью. Если я сама не приеду, если я сама не приведу нотариуса, ничего не подписывайте. И никому денег не давайте.
— Денег? А кто ж мне даст? Я сама на пенсию живу.
— Игорь может предложить задаток. Скажет, что это от меня, чтобы вы дом зарезервировали. Не берите. Ни копейки.
Клавдия Ивановна вздохнула.
— Ох, Анечка, трудно жить, когда родные врагами становятся.
— Я знаю. Но я не отдам дом. И вас в тюрьму из‑за подделки не пущу. Это статья, Клавдия Ивановна. Если вы подпишете поддельные документы, вы тоже отвечаете.
Старушка побледнела.
— Как это — я отвечаю? Я же ничего не знала.
— Потому и не надо подписывать то, в чём вы не уверены.
Я просидела у неё ещё полчаса. Мы выпили чаю с мятой, я объяснила, как выглядит настоящая нотариальная доверенность, показала своё заявление с печатью. Клавдия Ивановна кивнула, сказала, что поняла. Я оставила ей свой номер телефона, велела звонить при любых подозрениях.
Вернулась я домой около одиннадцати. Игорь уже ушёл на работу, свекровь сидела на кухне с кружкой чая. Увидела меня — глаза сузились.
— Ты где была с утра?
— В деревне.
Она напряглась. Я видела, как дёрнулся её кадык.
— Зачем?
— К соседке заходила. Поговорить.
— О чём?
— О жизни. О доме. О том, что не надо верить поддельным бумагам.
Моё сердце колотилось, но я смотрела ей прямо в глаза. Валентина Петровна поняла, что я всё знаю. Она встала из‑за стола, прошла мимо меня в гостиную, не сказав ни слова. Я слышала, как она набирает номер на телефоне. Потом тихо, почти шёпотом: «Игорь, она была в деревне. У Клавки. Всё знает».
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Сил не было ни на что. Я легла на кровать и пролежала так до самого вечера, глядя в потолок. Приходили дети из школы — я сказала им через дверь, что у меня голова болит. Алиса принесла мне чай с печеньем, поцеловала в щёку. Я чуть не заплакала.
В шесть часов вечера пришла Лена. Я впустила её, закрыла дверь спальни изнутри. Свекровь в это время готовила ужин и делала вид, что ничего не происходит.
— Ну, рассказывай, — сказала Лена. Я рассказала. Про юриста, про заявление, про подслушанный разговор, про поездку в деревню. Лена слушала, поджимая губы.
— Ты знаешь, что это уже уголовщина? — спросила она, когда я закончила.
— Знаю.
— Если они попробуют подделать документы, это статья сто пятьдесят девятая, кажется. Мошенничество в особо крупном размере. Дом‑то сколько стоит?
— Около четырёх миллионов.
— Вот. Три года минимум. И муж твой сядет, и свекровь.
— Я не хочу, чтобы Игорь сел. Он отец моих детей.
— Аня, ты что, защищаешь его? Он собирался обокрасть тебя заживо! Машину своей маме купить за твой счёт!
Я молчала, потому что знала — Лена права. Но внутри было пусто. Как будто я уже всё потеряла, даже если дом останется у меня.
— Что мне делать? — спросила я.
— Документы — надёжно. Нотариус твой на связи. Если попробуют с соседкой — полиция. Ты им уже всё объяснила. Дальше — смотри. Если Игорь не одумается, подавай на развод. Быстро, без нервов. Сразу делите квартиру. А дом — твой, документы к нотариусу.
— А как же дети?
— Дети ни при чём. Для них ты должна быть сильной. Если ты сейчас сломаешься, они вырастут и увидят мать, которую переехала свекровь. Ты этого хочешь?
Я помотала головой.
— Вот и не ломайся.
Лена ушла в восемь. Проводила её свекровь недобрым взглядом из кухни. Я слышала, как она сказала: «Подруг привела, советчиц. Тоже мне, психолог нашлась». Я не ответила. Закрыла дверь спальни и легла спать.
На следующее утро произошло то, чего я боялась больше всего.
Я проснулась от звука — кто-то возился в прихожей. Я вышла из спальни. Игорь и свекровь стояли у вешалки. Игорь был в куртке, в руках держал какие-то бумаги. Свекровь застёгивала пальто.
— Мы уезжаем, — сказал Игорь, не глядя на меня.
— Куда?
— В деревню. Поговорить с твоей соседкой без тебя.
— Вы не поедете.
— Кто меня остановит?
— Я. Я звоню в полицию прямо сейчас.
Я взяла телефон. Игорь шагнул ко мне, выхватил его. Я не ожидала такой резкости. Он сильный, я не смогла удержать. Айфон упал на пол, экран разбился, но не выключился.
— Игорь, верни!
— Замолчи, — сказал он, и голос у него был чужой. — Устал я от твоих истерик. Мы поедем и продадим этот чёртов дом. Хочешь через суд? Будет тебе суд.
— Какой суд? Это моё имущество!
— А если я докажу, что мы его вместе ремонтировали? Что я вкладывал деньги? Что это совместно нажитое?
Я замерла. Он знал, что это ложь. Я знала, что это ложь. Но если он подаст в суд, начнётся тяжба. Годы. Нервы. Деньги. Он рассчитывал, что я испугаюсь и сдамся.
— Игорь, ты слышишь себя? — спросила я тихо. — Ты хочешь судиться со мной из-за бабушкиного дома, чтобы купить машину своей маме?
— Я хочу, чтобы ты перестала быть эгоисткой, — ответил он.
Свекровь взяла его за руку.
— Поехали, сынок. Не трать на неё время.
Они вышли. Я осталась в коридоре на раскоряченных ногах. Телефон валялся на полу с разбитым экраном, но работал. Я подняла его, дрожащими руками набрала номер Клавдии Ивановны.
— Клавдия Ивановна, они едут к вам. Муж и свекровь. Ничего не подписывайте. Я сейчас же выезжаю.
— Анечка, я всё поняла. Не волнуйся.
Я накинула пальто прямо на пижаму, схватила ключи и сумку с документами. Выбежала на улицу. Машина стояла на месте. Я завела её и поехала в деревню второй раз за сутки.
Дорога показалась вечностью. Я гнала почти сто двадцать, но всё равно боялась опоздать. Игорь выехал раньше меня минут на пятнадцать. Если он успеет уговорить старушку, если она подпишет что-то, не разобравшись... Я не знала, что тогда буду делать.
Я свернула на просёлок, проехала мимо кладбища, мимо старой водонапорной башни. Дом Клавдии Ивановны был виден издалека. Возле него стояла серебристая «Лада» Игоря. Я выскочила из машины и побежала к крыльцу.
Дверь была приоткрыта. Я влетела внутрь без стука.
В прихожей стояли Игорь и свекровь. Клавдия Ивановна сидела на стуле в кухне, бледная, с трясущимися руками. На столе лежали бумаги.
— Не подписывай, — сказала я, запыхавшись.
Клавдия Ивановна посмотрела на меня и слабо улыбнулась.
— Не подписала, Анечка. Сказала, что без тебя ничего не сделаю.
Игорь резко обернулся. Он был взбешён.
— Ты зачем приехала?
— Чтобы ты не совершил преступление, Игорь.
— Какое преступление? Мы просто поговорить пришли.
— С поддельными бумагами? Покажи, что у тебя в папке.
Он спрятал папку за спину.
— Это мои документы.
— Это поддельные документы от нотариуса за десять тысяч. Я всё слышала, Игорь. В ту ночь. Ты и мама говорили на кухне. Я не спала.
Свекровь побледнела, потом покраснела. Она открыла рот, закрыла, потом выдавила:
— Ты подслушивала?
— А вы планировали преступление.
Я повернулась к Клавдии Ивановне.
— Вызвать полицию?
Старушка смотрела на меня, потом на Игоря. Игорь стоял красный, как рак. Свекровь шагнула к нему.
— Уходим, — сказала она. — Она всё равно ничего не докажет.
— Я всё записала, — соврала я. — Диктофон включила ещё в машине. Вас двое, старушка свидетель.
Я не включала никакой диктофон. Но они не знали этого. Игорь посмотрел на мать, потом на меня. Я видела, как он ломается.
— Мама, уходим, — сказал он глухо. — Проиграли.
— Не проиграли, — прошипела свекровь. — Ещё посмотрим, кто кого.
Они вышли. Хлопнула дверь, завелся двигатель. Я осталась сидеть на табурете напротив Клавдии Ивановны. Руки у меня тряслись. Старушка взяла меня за руку.
— Молодец, Аня, — сказала она. — Не дала себя сломать.
Я не ответила. Я смотрела в окно, как «Лада» Игоря уезжает по просёлку, поднимая столб пыли. Я знала, что это не конец. Это только начало. Свекровь не успокоится. Игорь не одумается. Дальше будет хуже. Но сейчас я выиграла этот раунд.
Я достала телефон с разбитым экраном и написала юристу: «Они приезжали к соседке с поддельными бумагами. Я помешала. Что дальше?». Ответ пришёл через минуту: «Фиксируйте всё. Заявление в полицию готовьте. Завтра будем писать. Вы сильная. Не сдавайтесь».
После того дня в деревне прошла неделя. Игорь вернулся домой поздно вечером, хмурый и молчаливый. Свекровь уехала на следующий же день, даже не попрощавшись со мной. Я слышала, как она собирала вещи в гостиной, как громко швырнула раскладушку в угол и сказала Игорю на прощание: «Сынок, ты сам виноват. Я тебя предупреждала, что она тебя сломает. Теперь расхлёбывай».
Она ушла. Дверь хлопнула. Я вздохнула свободнее, но ненадолго.
Игорь не разговаривал со мной. Он уходил на работу рано утром, возвращался поздно, ложился на свой диван в гостиной и делал вид, что спит. Дети чувствовали напряжение, но я старалась, чтобы они не видели наших ссор. Даня однажды спросил: «Мама, папа теперь всегда будет злой?». Я обняла его и сказала, что папа просто устал. Алиса молчала и рисовала картинки, на которых всегда была только я и дети. Игоря на них не было.
На восьмой день после отъезда свекрови я не выдержала. Я подошла к Игорю вечером, когда он сидел на кухне и пил чай.
— Игорь, нам надо поговорить.
— О чём? — спросил он, не глядя на меня.
— О нас. О том, что происходит. О доме.
— Дом остался у тебя. Чего ещё?
— Ты серьёзно? Ты думаешь, проблема только в доме?
Он поднял глаза. В них была такая безнадёжность, что мне стало страшно.
— Я всё понимаю, Аня. Я хотел помочь маме. Может быть, перегнул палку. Но ты могла бы пойти навстречу.
— Навстречу? Ты собирался подделать мою подпись и продать мою собственность. Это не «перегнул палку». Это преступление.
— Мама сказала, что это единственный выход.
— А твоя голова на что? Ты взрослый мужчина, у тебя двое детей. Ты должен был сказать «нет», когда мать предложила подделку. А ты согласился.
Игорь резко встал, отодвинув табурет.
— Ты не знаешь, каково это. Мама всегда была главой нашей семьи. Когда отец ушёл, она одна нас поднимала. Она привыкла командовать. Я привык подчиняться.
— Это не оправдание.
— Я не оправдываюсь. Я объясняю.
Он замолчал. Я тоже молчала. В голове крутились слова юриста, Лены, мои собственные. Я понимала, что сейчас происходит важный момент. Если я промолчу, всё останется как есть. Если скажу, случится непоправимое.
— Игорь, я подам на развод, — сказала я.
Он побелел.
— Что?
— Ты слышал. Ты предал меня. Ты был готов украсть у меня дом ради прихоти своей матери. Я больше не могу быть с человеком, которому я не нужна.
— А дети? — голос у него дрогнул.
— Детям нужен отец, который их уважает и уважает их мать. А не мальчик, который бегает по маминым приказам.
Он опёрся руками о стол. Я видела, как трясутся его плечи. Мне было жаль его. Но жалость не прощение.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он глухо.
— Сделаю. У меня уже есть юрист. Я подам заявление завтра.
— Аня, подожди. Давай поговорим. Может быть, я смогу всё исправить? Перестану общаться с мамой? Изменюсь?
— Ты не изменишься, Игорь. Я ждала десять лет. Ты всегда ставил её выше меня. Сначала мелочи: кто будет сидеть с детьми, куда поедем в отпуск, какие шторы покупать. Потом крупнее: мы переехали в эту квартиру, потому что маме не нравился наш старый район. Мы сменили школу Дани, потому что маме было далеко его возить. А теперь ты хотел продать мой дом. Когда это остановится?
Он не ответил.
Я ушла в спальню и закрыла дверь.
На следующее утро я отвезла детей в школу, потом поехала к юристу. Светлана Петровна ждала меня с папкой документов.
— Вы решились? — спросила она.
— Да.
— Это будет нелегко. Особенно с детьми.
— Я знаю. Но оставаться с человеком, который пытался меня обокрасть, ещё тяжелее.
Мы подали заявление о разводе в тот же день. Мировой суд принял его к рассмотрению. Игорь получил повестку через три дня. Он не кричал, не ругался. Он просто посмотрел на меня долгим взглядом и сказал: «Ты пожалеешь». Я не ответила.
Две недели мы жили как чужие люди. Игорь спал на диване, я в спальне. Готовили по очереди. Детей водили вместе по требованию психолога из школы. Алиса плакала по ночам — я слышала сквозь стену. Даня стал замкнутым и молчаливым.
Однажды вечером, когда я укладывала Алису спать, она спросила:
— Мама, вы с папой разводитесь?
Я не знала, что ответить. Врать не хотелось.
— Мы пытаемся решить, как нам лучше жить, малыш.
— А если вы разведётесь, мы увидим бабушку Валю?
— Зачем тебе её видеть?
— Она злая. Она говорит, что ты забрала у неё папины деньги.
Я похолодела. Свекровь звонила детям? Когда? Как? Я не давала ей номера телефона Алисы. Но у Игоря были телефоны детей.
— Она тебе звонила?
— Да. Папа дал свой телефон, я разговаривала с ней, когда он был на работе.
У меня задрожали руки.
— Алиса, бабушка говорит неправду. Я не забирала никаких денег. Это сложные взрослые истории. Ты не должна с ней разговаривать без меня.
— А папа говорит, что можно.
— Я поговорю с папой.
Я вышла из комнаты, разбудила Игоря, который уже лёг спать.
— Ты разрешил матери звонить Алисе?
— А что такого? Она её бабушка.
— Она говорит ребёнку, что я украла деньги! Алисе восемь лет! Она не должна слышать такое!
— Мама переживает, — сказал Игорь, зевая. — Она имеет право общаться с внучкой.
— Нет, не имеет, если она настраивает ребёнка против меня. Я запрещаю.
— Ты не можешь запретить. Это моя мать.
— А это моя дочь. И я подам на ограничение общения, если это продолжится.
Игорь сел на диване. Лицо его было серым в темноте.
— Ты уже ничем не гнушаешься, да?
— Я защищаю детей. В отличие от тебя и твоей матери.
Я ушла. На следующее утро я позвонила Светлане Петровне и рассказала про звонки свекрови. Юрист посоветовала зафиксировать факт и написать заявление в опеку.
— Но это может усложнить развод, — предупредила она.
— Мне всё равно. Дети важнее.
Через две недели состоялось первое заседание суда. Игорь пришёл с адвокатом — молодым парнем в дешёвом костюме. Я была с Светланой Петровной.
Судья, женщина лет пятидесяти, быстро изучила документы. Она спросила Игоря, согласен ли он на развод. Он сказал: «Нет, я хочу сохранить семью». Судья посмотрела на меня. Я сказала: «Я настаиваю на разводе, так как муж утратил моё доверие и предпринимал попытки завладеть моим личным имуществом незаконным путём».
Судья попросила доказательства. Светлана Петровна предоставила диктофонную запись — я всё-таки сделала её в тот вечер, перед поездкой в деревню. На записи был слышен разговор Игоря и Валентины Петровны про подделку документов и нотариуса за десять тысяч. Судья слушала внимательно. Адвокат Игоря попытался заявить, что запись сделана незаконно. Светлана Петровна возразила: запись сделана в собственной квартире, в отсутствие посторонних, и является допустимым доказательством.
Судья отложила заседание на неделю, чтобы изучить материалы.
Я вернулась домой. Игорь пришёл через час. Он был белый как мел.
— Ты записала наш разговор? — спросил он сквозь зубы.
— Да.
— Ты предательница.
— Это ты предатель, Игорь.
Он не ответил. Собрал вещи — джинсы, рубашки, зарядку от телефона — и ушёл к матери. Я не плакала. Я даже не удивилась.
Через неделю суд принял решение: брак расторгнуть. Квартира, купленная в ипотеку, подлежит разделу — по половине каждому, так как она совместно нажитая. Дом, доставшийся мне по наследству, остаётся моим личным имуществом. Дети остаются со мной. Алименты — двадцать пять процентов от доходов Игоря.
Судья объявила решение в зале суда. Игорь сидел, уставившись в пол. Его мать — она пришла с ним — громко всхлипывала, но не кричала. Я вышла из здания суда с чистой головой. Светлана Петровна пожала мне руку.
— Вы справились, Аня. Теперь новая жизнь.
— Страшно, — призналась я.
— Ещё бы. Но вы умная женщина. Всё наладится.
Прошло три месяца. Я сняла небольшую двухкомнатную квартиру недалеко от школы. Дети привыкали. Даня сначала злился на меня, но потом психолог помогла. Алиса всё ещё иногда спрашивала про папу, но я отвечала честно: «Папа вас любит, но он и бабушка сделали больно маме, поэтому мы не можем жить вместе».
Игорь приходил раз в неделю по субботам. Гулял с детьми во дворе или водил их в кино. Не пытался вернуться. Не звонил мне. Однажды я увидела его в супермаркете. Он выглядел старше и уставшим. На нём была та же куртка, что и год назад. Он сделал вид, что не заметил меня.
Свекровь не появлялась. Я узнала от знакомых, что она так и не купила новую машину. Её старый «Форд» окончательно сломался, и теперь её возил Серёжа, брат Игоря. Машина у Серёжи была старенькая, и им было тесно всем вместе, но Валентина Петровна не жаловалась. По крайней мере, публично.
Дом в деревне остался за мной. Я езжу туда каждые выходные с детьми. Даня помогает косить траву, Алиса собирает ягоды. Мы починили крышу, покрасили забор. Соседка Клавдия Ивановна иногда заходит попить чаю. Она до сих пор вздыхает, вспоминая тот день, когда Игорь пришёл с поддельными бумагами.
Недавно я получила сообщение от Игоря. Он написал: «Аня, мама больна. Сердце. Ей нужны лекарства дорогие. Я не прошу денег. Просто хочу сказать: ты была права. Во всём. Прости меня».
Я прочитала сообщение три раза. Потом нажала «Удалить». Не потому что я злая. А потому что простить — это одно, а забыть — другое. Я помню всё. Помню, как он смотрел на меня холодными глазами, когда предлагал продать дом. Помню, как они со свекровью шептались на кухне. Помню, как вырывал телефон из моих рук. Я не хочу жить с этой памятью каждый день.
Я не ответила. Просто заблокировала номер.
Дети спросили, почему папа больше не пишет. Я сказала, что папа занят. Они не поверили. Но не стали спрашивать снова.
Сейчас я сижу на кухне в своей съёмной квартире. За окном вечер. Алиса делает уроки, Даня играет в приставку. Я допиваю чай и думаю о том, что жизнь дала мне второй шанс. Не на любовь. На свободу. Я больше никогда не позволю ни мужчине, ни его матери решать за меня, что делать с моим домом. С моей жизнью. С моими детьми.
Дом я не продала. И никогда не продам. Это единственное, что осталось от бабушки. И это единственное, что я оставлю своим детям. Всем остальным — моя история в назидание. Не будьте наивными. Не подписывайте документы не глядя. Не верьте тем, кто говорит «это же семья». Потому что иногда семья — это те, кто готов украсть у вас последнее, прикрываясь любовью.
Я убираю телефон в карман. Звонит будильник: пора укладывать Алису. Я встаю, улыбаюсь себе в отражение в окне. Новая жизнь только началась. И она будет лучше.