Последняя книга «Улицы Ручей» представляет собой, по сути, два романа под одной обложкой. Или две последних части эпоса. Начальная – подробное исследование последнего боя с нацизмом, взятия Берлина и всего того, чего эта победа стоила двум народам, прежде всего, конечно, советскому. Здесь гибнут почти все персонажи эпопеи, дошедшие до вражеского логова: и те, кто пал в рукопашных, и те, кто погиб в сбитых самолетах, и те, кто сгинул в концлагерях, и те, кто не дошел до Рейхстага нескольких шагов. Но кое-кто и, разумеется, тот рассказчик, который открывает всю эпопею своей прямой речью, выживает. А кое-кто появляется впервые. Затем, чтобы к концу книги вырасти в одного из главных ее героев.
Что ж, в конечном счете, теперь, прочитав роман, уже можно сказать точно: среди множества судеб в «Улице Ручей» главных – трое. Тот самый Павел Рыжиков, чьими глазами мы видим и начало истории, и почти все наиболее значимые события, и ее финал, герой, чей почти столетний век полностью проходит на наших глазах. Другой герой, его антагонист – талантливый, очень талантливый немецкий музыкант, выбравший из двух возможных – концертного фрака и эсэсовского мундира – последнее. И третий – тот, кто появляется лишь в последнем томе, а вернее сказать – возвращается. Почти из самого начала эпопеи, чтобы раскрыть ряд ее секретов и восстановить справедливость, сыграв роль Немезиды.
Самая же последняя загадка этого огромного и мгновенного, как сама жизнь, романа – его название – раскрывается все тем же Павлом Рыжиковым в строке, его завершающей.
Есть в последних главах книги эпизод из наших уже дней, в котором Павла, пришедшего в храм в поисках если не покаяния, то некоего объяснения, прав ли он был в своем запоздалом отмщении врагу, спрашивают: что в человеке умирает последним. Он не может дать ответа, и тогда ему подсказывают: душа. И это, наверное, правильный ответ в большинстве случаев. Но в иных – душа умирает первой. Так, как умерла она в том, кто сменил фрак на мундир СС. И герой это знает, и автор, конечно, и читатель. «И всё же, всё же, всё же», - как сказал когда-то Александр Твардовский.
И всё же, всё же, всё же – военный эпос Юлии Линде не «Граф Монте-Кристо», хотя авантюрная линия в нем вполне отчетлива, роман не о мести, но об отмщении. А это не одно и то же, ведь месть – дело сугубо личное.
И вот еще что необходимо сказать. Последний том, точнее вторая его и большая часть – она не о войне, она о сожженных войной душах. И еще о том, что Анна Ахматова называла бегом времени. Помните?
Что войны, что чума? — конец им виден скорый,
Их приговор почти произнесен.
Но как нам быть с тем ужасом, который
Был бегом времени когда-то наречен?
Может быть, о беге времени прежде всего. И может быть, мне, читателю, недостает в «Улице Ручей» более развернутых размышлений о нем и более подробного рассказа не только о том, как доживали герои, но о том, как они жили.
В целом же явление этого романа я считаю оправданием всей нашей постсоветской литературы, и не только подростковой, из которой, как из детских штанишек, книга выросла уже ко второму тому. Она – для всех нас, малых и старых, как для всех нас бег времени, как для всех нас, бывших и будущих, Великая Отечественная.
Возможно, автор спустя какое-то время вернется к «Улице Ручей», перекомпонует ее построение, выделив в отдельный том события сорок первого года, и расширит вторую половину последней книги до целого пятого тома…
Впрочем, я размечтался, вспоминая по ходу чтения и Симонова, и Ремарка, и Юрия Германа и многие-многие другие замечательные, основополагающие для настоящего читателя книги, в один ряд с которыми, несомненно для меня, встанет теперь и эпопея Юлии Владимировны Линде «Улица Ручей».
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.