— Зачем вы ободрали эти обои в коридоре?! Мы только месяц назад закончили ремонт! Вам не понравился цвет, и вы решили, что имеете право портить чужое имущество?! Вы сумасшедшая! Убирайтесь вон и не возвращайтесь, пока не оплатите новый ремонт! — орала невестка, увидев свисающие лохмотья дорогих обоев.
Голос Кати сорвался на визг, отражаясь от голых бетонных стен эхом, которое, казалось, само испугалось происходящего. Она стояла в дверном проеме, судорожно сжимая в руке ключи от машины, и не могла сделать вдох. Воздух в квартире был плотным, сизым от мелкой известковой взвеси, которая скрипела на зубах и оседала на чёрном кашемировом пальто. Пахло мокрым картоном, старым клеем и почему-то дешевым ванильным освежителем, которым Мария Федоровна любила «освящать» пространство.
Посреди коридора, на шаткой деревянной табуретке, которую она, видимо, приволокла с балкона, возвышалась свекровь. В одной руке она держала широкий металлический шпатель с налипшими кусками штукатурки, а другой методично, с пугающим спокойствием тянула вниз длинное полотно темно-серого винила. Обои, итальянские, фактурные, которые они с Димой ждали под заказ три недели, сопротивлялись. Они отходили с тяжелым, чавкающим звуком, обнажая уродливые желтые пятна грунтовки и шрамы на стенах.
— Не истери, Катерина, — буднично отозвалась Мария Федоровна, даже не обернувшись. Она поддела шпателем очередной стык у самого потолка и с хрустом рванула покрытие. — Ты бы лучше спасибо сказала. Я, пока вы там на своих работах жизни не видите, делом занимаюсь. Спасаю вас, дураков, от депрессии.
— От какой депрессии?! — Катя перешагнула через гору истерзанных серых лоскутов, валявшихся на полу вперемешку с белой бетонной крошкой. Её взгляд метался от одной ободранной стены к другой. То, что еще утром было стильным, строгим интерьером в стиле лофт, теперь напоминало заброшенный барак перед сносом. — Вы уничтожили ремонт за двести тысяч! Вы хоть понимаете, что вы наделали? Это вандализм!
Мария Федоровна наконец соизволила посмотреть вниз. Её лицо раскраснелось от усердия, редкие волосы выбились из-под цветастой косынки, повязанной на манер уборщицы, но глаза сияли фанатичным, непоколебимым блеском человека, выполняющего священную миссию. В этом взгляде не было ни капли вины, только снисходительное сочувствие к глупости невестки.
— Да хоть миллион! — фыркнула она, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в меловой пыли. — Деньги — это грязь, Катя. А вот здоровье сына — это святое. Я как зашла сегодня цветы полить, так меня аж к земле придавило. Темнота, мрак, как в склепе! Стены черные, давят, сужают пространство. Это же гроб натуральный вы себе построили! Я сердцем чую, как этот цвет из Димочки силы сосет. Он вон бледный ходит, круги под глазами, аппетита нет. А всё почему? Потому что энергетика тут мертвая. Тяжелая.
Она снова занесла шпатель, целясь в идеально ровный кусок стены возле выключателя, где винил еще держался.
— Не смейте! — Катя рванулась вперед, забыв о том, что на ней дорогие замшевые сапоги, которые теперь утопали в строительном мусоре. Она схватила табуретку за ножку. — Слезьте немедленно! Положите шпатель!
Табуретка опасно качнулась. Мария Федоровна ойкнула, взмахнула руками, но удержала равновесие, ухватившись за косяк двери в ванную. Шпатель, однако, выскользнул из её влажных пальцев и со звоном упал на плитку, оставив на керамограните уродливую белую царапину.
— Ты что, смерти моей хочешь? — зашипела свекровь, грузно спускаясь на пол. Её тапочки шаркали по мусору, поднимая новые облака пыли. — Я для них стараюсь, спину гну, руки в кровь стираю, а она меня — с лестницы! Вот она, благодарность! Я же говорила Диме, что этот цвет агрессию вызывает. Вот, посмотри на себя в зеркало — лицо перекосило, руки трясутся, глаза бешеные. Чистая психопатка! А были бы обои светленькие, радостные, ты бы сейчас зашла, улыбнулась и чайник поставила.
Катя смотрела на стену. От идеально ровного, матового покрытия цвета грозового неба, которым они так гордились, осталось жалкое зрелище. Половина коридора была ободрана до бетона, местами висели лохмотья бумажной подложки, похожие на кожу, содранную с живого существа. Розетки, которые Дима устанавливал с ювелирной точностью, вымеряя каждый миллиметр, теперь торчали из стены криво, присыпанные штукатуркой.
— Вы не имели права сюда приходить и что-то трогать, — проговорила Катя, чувствуя, как внутри неё поднимается ледяная, тяжелая волна. Это была уже не просто злость, это было осознание полной, тотальной катастрофы. — Мы дали вам ключи, чтобы вы кормили кота, когда мы уезжаем, и поливали фикус. Один раз в неделю! Откуда у вас вообще инструменты? Вы что, планировали это?
— Из дома принесла, — с вызовом сообщила Мария Федоровна, поднимая шпатель и заботливо обтирая его о подол своего старого халата. — У Димы-то вечно ничего не найдешь, всё попрятано по ящикам. Я подготовилась. Знала, что работы много, одной тяжело будет. Думала, сюрприз сделаю: придете с работы уставшие, а тут светло, просторно, дышится легко. А то заходишь — как в пещеру к летучим мышам. Тьфу!
— Сюрприз... — Катя нервно усмехнулась, чувствуя, как дергается веко. — Вы понимаете, что сейчас Дима придет? Он этот ремонт своими руками делал полгода. По вечерам, по выходным. Он каждую стену под лампой выводил, шкурил, чтобы ни бугорка не было. А вы взяли и содрали его труд, как старую шкуру.
— Ой, да что там твой Дима понимает! — пренебрежительно отмахнулась свекровь, направляясь к огромной клетчатой сумке «челнока», стоявшей в углу, где раньше была аккуратная обувница. — Он мужчина, ему лишь бы чисто было и телевизор работал. А уют женщина создает. Хранительница очага! А ты, Катя, хранительница склепа. Но ничего, мать всё исправит. Мать знает, как лучше.
Катя смотрела на неё и не верила своим глазам. Перед ней стоял человек, который только что совершил акт вандализма в чужой квартире, но вел себя так, словно спас мир от ядерной войны. Полное отсутствие критического мышления. Абсолютная, непробиваемая уверенность в своей правоте.
— Уходите, — тихо сказала Катя. — Просто уходите сейчас же. Оставьте ключи и уходите. Я не хочу вас видеть, пока Дима не вернется.
— Ишь чего удумала! Выгонять меня из дома сына! — Мария Федоровна уперла руки в бока, шпатель хищно блеснул в свете лампы. — Я работу не закончила. Негоже дело на полпути бросать, примета плохая. Сейчас мы этот ужас дочистим, и я покажу тебе, что такое настоящая красота.
Она снова повернулась к стене, намереваясь продолжить уничтожение, и Катя поняла: разговоры закончились. В этом доме происходила интервенция, и враг не собирался сдаваться без боя, прикрываясь щитом из благих намерений и старческого маразма.
— Вот! Гляди, какая прелесть! Урвала на распродаже, последний остаток, — с торжеством в голосе объявила Мария Федоровна, выуживая из недр своей клетчатой сумки рулон. — Китайские, бумажные, экологически чистые! Стены дышать будут, а не преть под этой твоей резиной.
Она одним резким движением, с треском разрывая заводскую пленку, размотала рулон. Он раскатился по грязному полу кислотно-яркой дорожкой, перекрывая серые обрывки винила и строительную пыль. Это было нечто чудовищное. Тонкая, рыхлая бумага ядовито-салатового цвета была усеяна мелкими, рябящими в глазах оранжевыми маками. Рисунок был смещен, цвета «вырви глаз» напоминали дешевую клеенку на дачном столе, которую стелят, чтобы не жалко было испачкать. На фоне остатков строгого, выверенного интерьера, в который были вложены душа и немалые средства, это выглядело как плевок в лицо здравому смыслу.
Катя смотрела на оранжевые маки, и у неё темнело в глазах. К горлу подкатил ком тошноты — то ли от запаха старого клея, который уже начала разводить свекровь в какой-то банке, то ли от сюрреализма происходящего.
— Вы шутите? — прошептала Катя, чувствуя, как немеют пальцы. — Вы серьезно хотите наклеить эту... макулатуру на наши стены? Это же бумага для детских поделок, она просвечивает! Через неё бетон будет видно!
— Ничего не будет видно, если в два слоя положить! — отмахнулась Мария Федоровна, макая кисть, похожую на помазок, в мутную жижу. — Зато весёленько! Жизнеутверждающе! Оранжевый цвет, чтоб ты знала, открывает свадхистхану — вторую чакру. Денежную и половую, между прочим. А то у вас ни детей, ни денег, одни кредиты да ипотеки. Я, может, внуков хочу, а в твоем сером склепе даже тараканы размножаться не станут, не то что люди.
Она шагнула к стене, намереваясь мазнуть клейстером прямо по остаткам грунтовки и неровностям, даже не думая о подготовке поверхности. Для неё ремонт был не процессом созидания, а актом экзорцизма — изгнанием «злого» серого цвета любой ценой.
— Не смейте! — Катя вышла из ступора. В ней проснулся инстинкт защитника территории. Она бросила ключи на полку и рванулась к свекрови, хватаясь за край салатового рулона. — Уберите это убожество! Немедленно!
— Отпусти! Порвешь! — взвизгнула Мария Федоровна, вцепившись в бумагу с неожиданной для её возраста силой. — Ты что творишь, девка? Это же деньги стоило! Триста рублей за трубку!
— Триста рублей?! — Катя дернула рулон на себя, и тонкая бумага с треском лопнула пополам. В руках у невестки остался длинный кусок с кривыми маками, а свекровь прижала к груди остаток рулона, глядя на Катю как на убийцу. — Вы уничтожили итальянские обои по четыре тысячи, чтобы наклеить это за триста рублей?! Вы в своем уме?!
— Не в цене дело, а в душе! — заорала Мария Федоровна, и её лицо пошло красными пятнами. Она замахнулась кистью с клейстером, и брызги мутной жидкости полетели на зеркало шкафа-купе. — Ты, Катька, пустая, как барабан! Тебе лишь бы блестело да дорого стоило. А то, что мужик твой домой идти не хочет, ты не видишь? Ему тут холодно! Я мать, я чувствую! Я спасаю его ауру, пока ты его в могилу не свела своим дизайном!
— Я его в могилу?! — Катя задохнулась от возмущения. Она скомкала кусок бумажных обоев и швырнула его в кучу мусора. — Это мы с Димой выбирали! Вместе! Ему нравилось! Это вы сейчас разрушаете наш дом! Отдайте шпатель!
Она сделала выпад, пытаясь выхватить инструмент, который Мария Федоровна всё еще сжимала в левой руке как оружие пролетариата. Свекровь отшатнулась, ударившись спиной о косяк, но шпатель не отдала. Напротив, она выставила его перед собой, словно защищаясь от демона.
— Не подходи! — зашипела она, и в её голосе прорезались истерические нотки. — Ишь, накинулась! Бьет мать мужа! Люди добрые, вы поглядите на неё! Я всегда знала, что ты порченная. Глаза злые, холодные. Ты Димку приворожила, а теперь хочешь его с ума свести этим ремонтом. Но я не дам! Я здесь хозяйка, пока он мой сын!
— Вы здесь никто! — отчеканила Катя, чувствуя, как дрожат колени. — Вы гостья, которая сошла с ума. Это моя квартира, и мой муж. Убирайтесь вон, пока я не сделала что-нибудь, о чем пожалею.
— Ах, ты мне угрожаешь? — Мария Федоровна вдруг перестала кричать и перешла на зловещий шепот, который пугал больше, чем крик. Она медленно, демонстративно опустила кисть в банку с клеем. — Ты думаешь, бумажки свои защищаешь? Нет, милочка. Ты боишься, что свет в этот дом войдет. Ты тьмой питаешься. Вампирша энергетическая. Но ничего... Я сейчас вот тут, в уголочке, хоть один кусок приклею. Хоть лоскуток. Он как оберег будет работать. Против твоей черноты.
Она с фанатичным упорством снова потянулась к стене, игнорируя присутствие невестки, игнорируя здравый смысл, игнорируя тот факт, что стоит посреди руин чужой жизни. Её рука дрожала, размазывая клей по грязному бетону, а салатовый лоскут в её пальцах выглядел как грязная тряпка.
Катя смотрела на это безумие и понимала, что слова закончились. Логика, аргументы, цена материалов — всё это не имело значения для человека, который возомнил себя мессией с ведром клейстера. Она шагнула вперед и жестко перехватила запястье свекрови, останавливая кисть в сантиметре от стены. Клей капнул на дорогой плинтус.
— Я сказала: нет, — произнесла Катя ледяным тоном, глядя прямо в безумные глаза напротив.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Тяжелая дверь начала медленно открываться, впуская в душный, пропитанный ненавистью и пылью коридор свежий воздух с лестничной клетки.
— Дима! Сынок! Господи, ты вовремя! Спаси меня, она же бешеная! Она мне руку чуть не сломала! — взвизгнула Мария Федоровна, как только мужская фигура появилась в проёме.
Она резко, театрально выдернула своё запястье из хватки невестки, хотя Катя уже и сама разжала пальцы, отступив на шаг назад. Свекровь тут же схватилась за «пострадавшую» руку, баюкая её у груди, и состроила гримасу мученицы, которую только что сняли с креста.
Дмитрий застыл на пороге. В его правой руке был портфель с ноутбуком, в левой — пакет с продуктами, из которого торчал батон. Он моргнул, словно надеялся, что картинка перед глазами — это галлюцинация, вызванная переутомлением. Но наваждение не исчезало. Вместо стильного, пахнущего свежестью и дорогим парфюмом холла, в который он вложил последние полгода своей жизни и все свободные деньги, перед ним была руина.
Бетонная пыль висела в воздухе плотным туманом, оседая на плечах его пальто. Пол, выложенный керамогранитом под мрамор, был невидим под слоем серых ошмётков, штукатурки и какой-то мокрой бумажной каши. А запах... Этот тошнотворный дух дешевого клейстера вперемешку с валерьянкой бил в нос так, что у Димы перехватило дыхание.
— Что здесь происходит? — его голос прозвучал глухо, плоско, без интонаций. Он медленно поставил пакет на пол, прямо в лужицу пролитого клея, даже не заметив этого.
— Она напала на меня! — затараторила Мария Федоровна, тыча пальцем в Катю. — Я пришла сюрприз сделать, помочь, освежить вам тут всё, а она... Налетела как коршун! Инструменты отбирала, толкалась! Дима, посмотри на неё, у неё же глаза стеклянные!
Катя молчала. Она стояла у стены, прижавшись спиной к единственному уцелевшему куску темно-серых обоев. Руки её тряслись, тушь размазалась под одним глазом, а на черном деловом пиджаке белели следы материнских пальцев, испачканных в мелу. Она просто смотрела на мужа, и в этом взгляде было столько усталости и отчаяния, что Диме стало физически больно.
Он шагнул внутрь, хрустя ботинками по мусору. Подошел к стене слева. Провел ладонью по шершавому бетону, с которого еще свисали лоскуты виниловой подложки. Он помнил этот участок. Он шпатлевал его три вечера подряд, добиваясь идеальной плоскости под боковой свет бра. Теперь здесь были глубокие царапины от шпателя, словно кто-то в припадке ярости пытался выскрести саму суть стены.
— Мама, — Дима повернулся к матери. Его лицо было серым, как эта штукатурка. — Зачем ты это сделала?
— Как зачем?! — Мария Федоровна всплеснула руками, роняя с рукава халата белую пыль. — Ты посмотри вокруг! Темнота! Гроб! Я же тебе говорила, сынок, нельзя в черном жить. Это цвет вдовства и нищеты. Я зашла цветы полить, и мне дурно стало. Сердце так и прихватило! Я поняла: надо спасать. Пока вы на работе, я решила быстренько всё переделать. Вот, гляди!
Она схватила с пола кусок того самого ядовито-салатового недоразумения с оранжевыми маками и сунула его сыну под нос.
— Весёленькие! Жизнью пахнут! Китайские, дышащие! Я уже клей развела, сейчас мы с тобой в четыре руки быстренько... — она осеклась, увидев, как меняется лицо сына.
Дмитрий взял из её рук кусок дешевой бумаги. Покрутил его в пальцах. Тонкая, рыхлая субстанция, которая расползалась от влаги. Он поднял глаза на мать. В них не было гнева, там была ледяная пустота.
— Ты ободрала итальянский винил по четыре тысячи за рулон, — медленно произнес он, чеканя каждое слово. — Чтобы наклеить вот это... говно?
— Не смей так говорить с матерью! — взвилась Мария Федоровна, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Какая разница, сколько стоит?! Главное — душа! Главное — энергетика! Ты стал злым, Дима! Это всё эти стены! Они из тебя человека высосали! Я хотела как лучше, я свои деньги потратила, на распродаже толкалась, спину рвала...
— Ты уничтожила мой труд, — перебил её Дима. Он не кричал, но от его тона в коридоре стало холоднее, чем на улице. — Я полгода горбатился. Я каждый шов выводил. Я в эту прихожую двести тысяч вложил. Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты не обои содрала, мама. Ты мне в карман залезла и двести тысяч сожгла. Просто взяла и сожгла.
Он пнул носком ботинка банку с клейстером. Та опрокинулась, и мутная жижа растеклась по полу, заливая остатки дорогих обоев и пропитывая их окончательно.
— Ой! — вскрикнула Мария Федоровна, отпрыгивая. — Ты что творишь? Это же клей! Я старалась, разводила!
— Ты ворвалась в мой дом, — продолжал Дима, наступая на неё. Он шел медленно, но мать пятилась, пока не уперлась спиной во входную дверь. — Ты испортила мое имущество. Ты довела мою жену до истерики. И ты стоишь тут и рассказываешь мне про чакры? Ты в своем уме вообще?
— Я мать! — заорала она, переходя на ультразвук, её лицо пошло красными пятнами. — Я имею право! Это квартира моего сына! Я здесь не чужая! А ты... ты неблагодарная свинья! Я тебя вырастила, ночей не спала, а ты мне — "имущество"?! Да тьфу на твои стены! Тьфу на твои деньги! Ты душу потерял, Дима!
— Нет, мама, — Дима остановился в шаге от неё. Он посмотрел на ободранный коридор, на рыдающую беззвучно Катю, на грязный шпатель, валяющийся у ног. — Я не душу потерял. Я терпение потерял. Ты всегда лезла. То шторы не те, то суп не тот. Но это... Это уже не "забота". Это диагноз.
Он наклонился, поднял с пола её сумку, из которой торчали рулоны с оранжевыми маками. Грубо запихнул туда же её уличные сапоги, стоявшие на полке.
— Одевайся, — сказал он тихо.
— Что? — Мария Федоровна опешила. Её рот открылся в немом изумлении. — Ты... ты меня выгоняешь? Из-за каких-то бумажек? Родную мать? На ночь глядя?
— Это не бумажки. Это моя жизнь, которую ты решила переклеить по своему вкусу, — Дима швырнул ей пальто. Оно упало на пол, прямо в грязь, но он даже не дернулся, чтобы поднять. — Одевайся и уходи. И забери свой мусор с собой.
В квартире повисла тяжелая, звенящая пауза. Было слышно только, как капает клей из перевернутой банки. Мария Федоровна смотрела на сына так, словно видела его впервые. В её глазах страх сменялся ненавистью, а обида — злобным торжеством. Она поняла, что терять нечего. Маски были сброшены вместе с обоями.
— Ты смеешь выгонять мать?! В ночь?! Из-за каких-то тряпок на стенах?! — Мария Федоровна взвизгнула так, что в серванте в гостиной, казалось, дзынькнула посуда.
Она смотрела на своё пальто, лежащее в грязной луже клейстера вперемешку с белой крошкой, и её лицо исказилось. Это была уже не маска обиженной добродетели, это была гримаса чистой, незамутненной ненависти. Она наклонилась, кряхтя, и рывком подняла верхнюю одежду. С подола пальто капала мутная жижа, оставляя следы на её же колготках.
— Одевайся, — повторил Дима. Его голос был пустым, как выпотрошенный коридор. Он не отводил взгляда, и в его глазах не было ни жалости, ни сыновней любви. Там был только холодный расчет убытков и брезгливость. — И забирай свои «веселенькие» обои. Чтобы духу твоего здесь не было.
— Ты проклят! — прошипела Мария Федоровна, кое-как попадая рукой в рукав. Пальто было безнадежно испорчено, но она натягивала его с достоинством свергнутой королевы. — Это она тебя заколдовала! Эта змея! Она тебе мозги промыла! Ты же был нормальным ребенком, а теперь... Ты посмотри на себя! Ты на мать руку поднял!
— Я тебя пальцем не тронул, — жестко оборвал её Дима. — Ты сама всё разрушила. Ты уничтожила мой труд, мои деньги и мои нервы. Ты пришла в мой дом и нагадила. Буквально.
— Я спасала тебя! — заорала она, брызгая слюной. — Эти стены — это смерть! Вы здесь сгниете! Детей у вас не будет, счастья не будет! Я хотела свет принести, а вы... вы тьму выбрали! Ну и живите в своем склепе! Живите и дохните!
Она схватила свою клетчатую сумку, из которой торчали рулоны ядовито-салатовой бумаги. Потом, словно вспомнив о чем-то важном, метнулась обратно в центр коридора, к стремянке.
— Куда?! — рявкнул Дима, делая шаг вперед, готовый перехватить её.
— Шпатель! — выплюнула она ему в лицо. — Это мой шпатель! Я его из дома принесла! Не оставлю вам ни гвоздя! Подавитесь своим ремонтом!
Она выхватила инструмент из кучи мусора, обтерла его о свой же рукав, окончательно превращаясь в пугало, и сунула в сумку. Катя, всё это время молчавшая, прижавшись к стене, вдруг нервно, истерично хохотнула. Этот звук в тишине разрушенной квартиры прозвучал страшнее криков.
— Смеешься? — Мария Федоровна резко повернулась к невестке. Её глаза сузились. — Смейся, смейся. Посмотрим, как ты засмеешься, когда он тебя бросит. Или когда эти стены на тебя упадут. Я свечку за упокой поставлю, так и знай. За упокой вашего брака!
— Вон! — Дима больше не мог этого слушать. Он схватил мать за локоть — грубо, сильно, так, что она охнула — и потащил к двери.
Она упиралась. Её ноги в стоптанных сапогах скользили по клейстеру, оставляя длинные борозды в грязи. Она пыталась вырваться, царапала его руку, но он был сильнее и моложе. Он тащил её как мешок с мусором, который нужно выкинуть, пока он не завонял окончательно.
— Пусти! Фашист! Садист! — орала она на весь подъезд, пока он открывал входную дверь. — Люди! Помогите! Сын мать убивает! Выгоняет на улицу!
Соседи, наверняка, уже прилипли к глазкам, но никто не вышел. Дима вытолкнул её на лестничную площадку. Сумка с дешевыми обоями полетела следом, ударившись о перила и рассыпав по бетону китайские рулоны с оранжевыми маками.
— Не возвращайся, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Забудь этот адрес. Забудь мой номер. Пока не вернешь двести тысяч за ремонт и не извинишься перед Катей — у тебя нет сына.
— Будь ты проклят! — взвизгнула Мария Федоровна, поправляя сбившуюся косынку. Она стояла там, на грязном бетоне лестницы, испачканная в клею и меле, с безумным взглядом и шпателем в сумке. — Чтобы вы сдохли в этих черных стенах! Ноги моей здесь больше не будет! Сами приползете, когда жизнь прижмет, да поздно будет! Дверь мне запили!
Дима не ответил. Он просто захлопнул тяжелую металлическую дверь прямо перед её носом. Щелкнули замки. Один оборот. Второй. Третий.
В квартире наступила тишина. Та самая, которая звенит в ушах после взрыва. Дима прислонился лбом к холодному металлу двери и закрыл глаза. Его грудь ходила ходуном. Он слышал, как за дверью мать еще что-то кричит, пинает коврик, гремит своей сумкой, вызывая лифт, но эти звуки уже казались далекими, из другого мира.
Он медленно повернулся к коридору. Картина была удручающей. Растерзанные стены, кучи мусора, разлитый клей, испорченный пол. От былого лоска и стиля не осталось и следа. Это было поле битвы, на котором не было победителей.
Катя сползла по стене вниз и сидела на корточках, обхватив колени руками. Она не плакала. Она смотрела на кусок уцелевшего серого винила, сиротливо висевшего у потолка, и раскачивалась из стороны в сторону.
— Она ушла? — спросила она тихо, не поднимая головы.
— Да, — хрипло ответил Дима. Он подошел к ней, перешагивая через руины их надежд на уют. — Всё, Кать. Всё закончилось.
— Нет, Дима, — она подняла на него пустые, сухие глаза. — Это только начало. Мы теперь одни. И у нас нет коридора.
Дима посмотрел на ободранную стену, где под слоем штукатурки проступала серая бетонная панель. Она действительно выглядела мрачно. Но сейчас, в этом хаосе, он чувствовал странное, болезненное облегчение. Стены можно перекрасить. Обои можно переклеить. А вот то, что сейчас вышло за дверь вместе с грязным пальто и проклятиями, исправить было уже нельзя.
— Зато маков нет, — криво усмехнулся он, протягивая руку жене, чтобы помочь ей встать. — И больше никогда не будет.
Они стояли посреди разгрома, держась за руки, два взрослых человека в руинах собственной квартиры, понимая, что сегодня они потеряли не только обои, но и часть прошлого, которое, как оказалось, держалось на честном слове и лицемерии. Впереди был новый ремонт. И тишина. Окончательная и бесповоротная…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ