После публикации письма Лидии Михайловны на канал пришло много писем. Я физически не могу ответить всем. Но самые яркие истории отбираю и публикую — с разрешения авторов, без имён и точных деталей, которые могли бы их выдать.
Это письмо пришло мне сегодня. Женщина из Воронежа, ей 59 лет. История про сына, который уехал из России в 2022-м и вернулся в декабре 2024-го. История, как она сама пишет, типичная для её круга — но никто из её подруг вслух о таком не говорит. Публикую полностью.
Письмо
«Здравствуйте. Меня зовут Татьяна Ивановна, мне 59 лет. Я живу в Воронеже, работаю старшим бухгалтером в строительной компании. У меня один сын, Андрей. Ему 32 года, он программист. Уехал из России в апреле 2022-го. Вернулся в декабре 2024-го. Расскажу, как это было с моей стороны — для тех матерей, кто сейчас примерно в той же ситуации.
В 2022 году Андрей работал в большой московской IT-компании. Получал тысяч 280 в месяц на руки. Снимал однушку на «Пражской», встречался с девушкой Аней. Жизнь у него была нормальная, как мне тогда казалось. Он не был активистом, не ходил на митинги, политикой не увлекался. Программист и программист.
А потом всё изменилось за месяц. Он позвонил мне в марте и сказал: мама, у меня в компании половина команды уже в Грузии, мне предложили перевод, я согласился. Уезжаю на месяц-два, посмотрю, как там. Я заплакала, конечно. Но он сказал: мама, я не навсегда, я попробую. Если не получится — вернусь.
Уехал. Снял квартиру в Тбилиси за 800 долларов, в районе Сабуртало. Зарплату ему компания оставила московскую, только переоформила на грузинское юрлицо. Первые полгода писал мне восторженные сообщения: вино, хачапури, серные бани, тёплая зима. Прислал фотку Старого города, виды с Мтацминды. Я думала: ну вот, пристроился сын, у него хорошая жизнь.
К осени 2022-го Аня к нему приехала. Они начали жить вместе. Я обрадовалась — думала, это серьёзно, может, поженятся, родят мне внука. Тбилиси не очень далеко, я смогла бы летать к ним.
Но дальше всё пошло не так. Сначала Аня уехала. Они долго ругались по видеосвязи, я слышала через стенку, когда он мне звонил с телефоном на коленях. Она хотела домой, в Москву, к маме. Не выдержала эмиграции. Уехала летом 2023-го. Они расстались.
Потом начались проблемы с банками. Он не мог открыть счёт, который ему был нужен для работы. Местные грузинские банки русских в тот момент брали неохотно. Карты «Мир» там не работали. Он жил на наличные, которые ему привозили друзья из России. Стресс был постоянный.
Потом начались проблемы с продлением визы. Он жил по 365-дневному правилу — выезжал-въезжал каждый год. К 2024 году это стало сложнее, на границе задавали много вопросов. Один раз его не пустили обратно, он провел двое суток в Армении, в гостинице рядом с границей, пока решали его статус.
Потом начались чисто бытовые трудности. Он научился говорить «гамарджоба» и «мадлоба», но грузинский так и не выучил. В магазинах его узнавали как русского по лицу, отношение варьировалось от тёплого до холодного. Друзей-грузин у него почти не появилось. Жил он в основном в кругу таких же релокантов, в одной и той же кофейне, с одним и тем же набором людей. Мир его сузился.
К лету 2024-го он начал писать мне странные сообщения. Не жаловался прямо, но я читала между строк. «Мам, я понял, что не люблю горы». «Мам, скучаю по Москве, по нашим». «Мам, тут все говорят, что у нас всё плохо, а я смотрю — у вас вроде нормально живут люди». Я ему отвечала спокойно, не давила. Просто рассказывала свою жизнь.
Решающим стало налоговое изменение. С января 2025 года российские работодатели должны были удерживать налог с зарплат сотрудников, живущих за границей. Его компания начала выкручиваться, но в итоге сказала: либо возвращайся в Россию, либо мы оформим тебя на сильно меньшую ставку и через сторонние юрлица. Это было ещё в ноябре 2024-го. Он позвонил мне в субботу вечером и сказал: мама, я возвращаюсь.
Прилетел в декабре, перед самым Новым годом. Я встретила его в аэропорту. Он вышел с двумя чемоданами и сказал одну фразу, которую я запомнила навсегда: «Мама, я не вывез». Не уточнял, что именно не вывез — расставание с Аней, эмиграцию, всё разом. Просто не вывез.
Сейчас он живёт со мной в Воронеже. Снова работает на ту же московскую компанию, удалённо, но уже на меньшую зарплату — 220 тысяч вместо 280. Сначала впал в депрессию. Месяца три почти не выходил из дома. Читал, лежал, смотрел сериалы. Я не давила. Готовила ему его любимые блюда из детства, когда он был маленьким — оладьи с малиновым вареньем, борщ с пампушками, пельмени с мясом.
В марте 2025-го он начал оживать. Записался в спортзал, начал ходить на встречи местного IT-сообщества. Познакомился с девушкой по имени Светлана, она работает в нашем же офисе, дизайнер. Сейчас они встречаются. Я не лезу с вопросами про свадьбу, но видно, что у них серьёзно.
Он мне сказал недавно: «Мам, знаешь, что я понял за три года в Грузии? Что я просто провинциальный мальчик из Воронежа, который думал, что он уже москвич и почти европеец. А на самом деле — просто провинциальный мальчик. И в Воронеже мне нормально. Здесь мой родной язык, мои друзья детства, мои книжные магазины, моя мама. Мне больше ничего особенного не нужно».
Я знаю, что у меня история счастливая. Сын вернулся. Сын устроен. Сын со мной. Многие мои знакомые до сих пор ждут своих детей, которые уехали и не возвращаются. И я понимаю, что у каждой семьи своя правда. Но мне хотелось рассказать, что возвращение — это не поражение. Это просто понимание себя. С уважением, ваша подписчица».
Что я хочу добавить
История Татьяны Ивановны — не редкая. По данным РАНХиГС за 2024 год, около 10% уехавших в 2022–2023 годах уже вернулись. Это минимум 60–90 тысяч человек. По другим оценкам — экспертов Российского союза промышленников — до 405 тысяч. Цифры расходятся, но тенденция одна: волна возвращений усиливается.
Причины почти всегда одни и те же. Не политика, не патриотический порыв, а бытовая неустроенность. Сложности с банками и документами. Языковой барьер. Невозможность найти работу за рубежом, не связанную с российским работодателем. Высокая стоимость жизни — в среднем на 30–50% выше, чем в крупных российских городах. Эмоциональное истощение от того, что вокруг чужие люди и чужой язык. Распавшиеся отношения, которых не выдержала эмиграция.
И ещё одно. С 1 января 2025 года вступили в силу налоговые изменения, по которым сотрудник-удалёнщик, живущий за границей больше 183 дней в году, теперь обязан платить российский НДФЛ. Раньше можно было быть налоговым нерезидентом и не платить. Это лишило очень многих главного финансового стимула жить за рубежом — налоговой выгоды.
Сейчас тренд на возвращение усиливается ещё и из США, по сообщениям ноября-декабря 2025 года. Бывшие релоканты пишут в соцсетях, что выгорели от высоких цен на медицину, дорогой жизни и эмоционального истощения. И возвращаются.
Это не про тех, кто уехал и сейчас живёт за границей хорошо. Те живут и не пишут писем. Это про тех, у кого не получилось — и кто нашёл в себе мужество признаться, что не получилось. Возвращение тоже требует силы. Особенно когда в 2022-м хлопнул дверью.
А у вас в семье есть дети, которые уехали в 2022-м? Возвращались ли они уже? Или, может быть, наоборот — устроились так, что не собираются назад? Напишите Татьяне Ивановне в комментариях, она читает. И поделитесь своей историей — может быть, она станет следующим письмом.
Если у вас есть своя история, которой хотите поделиться, напишите мне в личные сообщения канала. Публикую с разрешения автора и без имени.