Когда ключ не повернулся в замке, я сначала подумала: заело. Бывает, осень, влажность, механизм капризничает. Повернула еще раз, надавила плечом на дверь, как делала тысячу раз до этого.
Дверь не открылась.
Я стояла на площадке с двумя пакетами – в одном банки с абрикосовым вареньем, в другом огурцы, укроп, перец горошком, все как Дианка любит. Подумала еще, может, позвоню, предупрежу. А потом решила: я мать, возьму и приеду без звонка, имею право.
Эту квартиру мы с Борей получили, когда старшая дочь Тоня пошла в школу. Трехкомнатная, на третьем этаже, батареи грели так, что форточку не закрывали до декабря.
Обои на кухне выбирали вместе, он хотел зеленые, я хотела бежевые, взяли в полоску, и оба остались недовольны. Линолеум протерся у плиты, потому что я там стояла каждый вечер. Когда Боря ушел, Диана еще доучивалась. Тоня уже работала на заводе, жила в общежитии, характер – весь в отца, резкий, прямой. А Диана – тихая, мягкая, голос такой, что приходилось наклоняться, чтобы расслышать. И без жилья.
Я подумала тогда: ну кому эта квартира нужнее? Тонька пробьется, она сильная. А Дианке помочь надо. И оформила на нее дарственную.
Тоня тогда сказала:
– Ну конечно. Младшенькая, любименькая. А я, значит, перебьюсь...
Не кричала, но губы ее побелели. Я ответила что-то про то, что ей и правда проще, что она крепче. Тоня развернулась и ушла к себе в общагу. Потом, конечно, остыла, стала звонить.
Но осадочек, как говорится, остался.
***
Диана вскоре познакомилась с Ильей. Сухой, поджарый, молчаливый, он мог сказать за вечер всего три слова, но каждое по делу. Работал на стройке, приходил в джинсах с бетонной пылью, скидывал ботинки у порога. Неплохой, в общем. Тихий.
Они решили сделать ремонт. Ну, молодые, понятно, хочется по-своему. Я к тому моменту перебралась жить к сестре. Она сама предложила, и мы хорошо ладили.
К дочери я приехала через месяц, открыла дверь своим ключом и не узнала кухню. Обои в полоску содрали, стены покрасили серым. Буфет вынесли, тяжелый, дубовый, еще Борин отец привез его с рынка в семидесятых.
– Он громоздкий, мам, – сказала Диана, не поднимая глаз. – Мы шкаф поставили, смотри, удобный, с доводчиками.
Она говорила тихо, почти шепотом, и я, как и всегда, наклонилась ближе, чтобы расслышать.
Я спросила про бабушкин сервиз с васильками, который мама берегла для праздников и доставала только на Новый год. Диана махнула рукой:
– На антресолях, в коробке. Мы все равно им не пользуемся.
Я посмотрела на нее, пожевала губу и сказала спокойно:
– Сервиз верни на место. Хотя бы его.
Дианка кивнула, но ничего на место не вернула.
***
Я вскоре уехала. В автобусе рядом сидела женщина примерно моего возраста, в берете, с авоськой. Рассказывала подруге по телефону:
– А мне Светка говорит, мол, не приходи без звонка. Мол, у них свой режим, взрослые, то да се.
Женщина смеялась, но смех был грустный. Я отвернулась к окну. Подумала: это не про нас, у нас по-другому.
Дома я вязала шарф. Начала его еще при Боре, толстый, из мохеровой пряжи, которую он привез из командировки. Тогда не довязала, забросила. Теперь взялась снова по вечерам, когда возвращалась с работы. Я работаю страховым агентом, хожу по квартирам, разговариваю с людьми, объясняю, зачем им полис.
Работа не пыльная, но ноги под конец дня гудят. Сяду, возьму спицы, а руки сами делают – петля за петлей, ряд за рядом. Думала: ну и что? Это их дом. Их.
Я же сама так решила.
***
В следующий раз я позвонила заранее. Диана сказала: приезжай. Приехала, она открыла не сразу, долго шуршала чем-то за дверью. Потом впустила, улыбнулась.
Я прошла в гостиную и увидела чистые, светлые, ровно окрашенные стены. Там, где раньше висели фотографии, наша свадебная с Борей, Тонька с бантами на линейке, Дианка на выпускном, теперь были картинки в тонких рамках. Какие-то листья, ветки, все одинаковое.
– Где фотографии? – спросила я.
– Ой, мам, они старые были, пожелтели. Я их в альбом убрала, потом покажу.
Диана говорила вполголоса, но формулировки у нее всегда были такие, готовые, гладкие, как камушки на пляже. Не возразишь.
Я прошла на кухню, села. Илья был там, пил кефир. Кивнул мне, как и всегда, коротко. Потом я вышла в ванную комнату, а когда вернулась, услышала, как Илья говорит Диане, негромко, но я разобрала каждое слово:
– Это же мама твоя, Диан. Что ты делаешь?
Дианка шикнула на него резко, не тем своим тихим голосом, а другим, настоящим. Я чуть постояла в коридоре, потом прошла мимо кухни в гостиную и взяла свою сумочку.
Диана вышла за мной в прихожую:
– Мам, ты куда? Я же чайник поставила.
Я обулась, повернулась к ней и сказала:
– Я не в гости прихожу, Диана. Я прихожу домой. Ты фотографии сняла, буфет выкинула, сервиз в коробку засунула. Ты меня отсюда по кусочкам выносишь.
Дочь моргнула.
– Ну что ты придумываешь, я просто ремонт...
Я не стала дослушивать и закрыла за собой дверь. Целую неделю не звонила Дианке. Просто не хотелось звонить, и все.
Она позвонила сама через неделю, голос был ласковый, вкрадчивый:
– Мам, приезжай в субботу, попьем чаю, я штрудель испеку.
Я согласилась. Подумала, может, одумалась. Может, Илья на нее повлиял. Поехала с надеждой.
Приехала, Дианка открыла, чмокнула в щеку, провела на кухню. Штрудель стоял на столе, Дианка улыбалась, но улыбка была хозяйская. Я поняла: она просто пытается мне сказать, что это теперь ее дом.
Ну что ж… Что ж…
***
Через неделю я положила в пакет абрикосовое варенье, соленые огурцы и еще пару гостинцев. Подумала, ну может, одумалась. Дочь все-таки. Отвезу.
Поехала.
Поднялась на третий этаж, достала ключ. Вставила. Повернула – не идет. Еще раз – не идет. Вытащила, посмотрела, нет, ключ правильный. Вставила снова, медленно, аккуратно – не поворачивается.
Замок другой.
Я позвонила в дверь. За ней слышались голоса, смех, негромкая музыка. Дианка открыла.
– А, мам. Привет. Мы замки поменяли, Илья настоял, из безопасности.
Из-за ее спины виднелась прихожая, чужая обувь, три пары каблуков, гости у них, значит. Диана стояла в дверях и не двигалась, не сказала «проходи», не посторонилась. Стояла, как стоят, когда хотят, чтобы человек понял сам.
Из комнаты выглянула девушка, одна из Дианиных подруг, наверное, я не знала ее, и спросила весело:
– Диан, а это кто?
И Дианка ответила своим тихим голосом, мягким, привычным:
– Это мама. Она просто заехала на минутку.
***
Я поставила пакеты на пол аккуратно, чтобы банки не стукнулись. И пошла в гостиную.
Дианка попятилась, она не ожидала. Я прошла мимо нее, мимо чужих туфель, мимо вешалки, на которой когда-то висел Борин плащ. Дошла до антресолей. Открыла. Достала коробку, в которую Дианка убрала бабушкин сервиз.
Все смотрели на меня, и я сказала:
– Эту квартиру я подарила дочери, и я ждала как минимум благодарности. А она..мало того что многие вещи отсюда вынесла, так еще и замок сменила. И я так понимаю, ключ новый мне давать не собиралась? Вот какой замечательный человек моя доченька!
Дианка хотела что-то сказать, но я уже повернулась к двери.
Вышла на лестничную площадку. Поставила коробку на пол, развязала бечевку. Достала первую чашку, белую, с васильками, с крошечным сколом на ручке, который был всегда, сколько я себя помню. Положила на бетон, наступила.
Хруст был такой, что Диана вышла тоже и удивленно спросила:
– Ты что делаешь?
Я достала блюдце с золотым ободком, который стерся с одного края. Положила. Наступила.
– Мам, прекрати, – Дианка шагнула ко мне.
Я посмотрела на нее и достала следующую чашку.
Я разбила весь сервиз: чашки, блюдца, сахарницу, молочник. Методично, спокойно. Диана прижала ладони к лицу, подруги молчали за ее спиной. Я подняла свои пакеты с вареньем и огурцами, перешагнула через осколки и пошла вниз по лестнице.
***
Прошло три месяца. Я все так же живу у сестры.
Дианка мне не звонит. Подруги, как говорят соседи, после того вечера перестали к ней ходить. Илья ушел, не сразу, через какое-то время, тихо, как делал все, молча собрал вещи в спортивную сумку.
Дианка осталась в квартире одна. С серыми стенами, с картинками из магазина, с новым замком. Я вяжу шарф и иногда думаю про сервиз. Про бабушкины руки, которые мыли эти чашки после каждого Нового года. Эх, зря его тогда разбила, но была на нервах...Да и сцена перед ее друзьями некрасивая получилась. Ну что уже теперь говорить, дело сделано, как говорится.