Я несла торт в пакете, шоколадный, с вишней, бабушкин любимый. На втором этаже хлопнула дверь, и Виктория Сергеевна вышла с мусорным ведром. Увидела меня, дернула подбородком и повернулась спиной. Стояла так, пока я не прошла мимо. Даже не поздоровалась.
Пять лет она так. Отворачивается, если встретимся в подъезде. Выходит из магазина, если видит нас в очереди. Однажды бабушка окликнула ее с лавочки у подъезда, Виктория ускорила шаг и скрылась за углом дома, будто не слышала. Но слышала, конечно. Бабушка кричит громко, у нее голос на весь двор.
А бабушка потом сидела на той лавочке, мяла край кофты и молчала. Я ей:
– Ба, пойдем, чаю поставлю.
Она кивнула, но не сразу.
Мне тридцать лет, я работаю кондитером в кафе. Город маленький, все друг друга знают. И все знают, что случилось между моей бабушкой Евдокией Тимофеевной и ее соседкой Викторией. Только вот знают как-то по-разному. Кто-то жалеет бабушку. Кто-то – Викторию.
А я до сих пор не могу понять, за что бабушку-то наказали? Она ведь ни в чем не виновата.
Хочу рассказать, как было на самом деле. Не чтобы кого-то судить, просто молчать больше не получается.
***
Бабушка моя Евдокия Тимофеевна и Виктория Сергеевна жили в одном подъезде больше двадцати лет. Бабушка на втором этаже, Виктория – на третьем. Ходили друг к другу по три раза на дню то за солью, то за советом, то просто чай попить. Виктория – женщина основательная, широкая в кости, с привычкой начинать каждый разговор с «я тебе так скажу».
Бабушка рядом с ней казалась мелкой, хотя сама была крепкая, про таких говорят «сбитая». Темно-русое каре, аккуратная одежда, и смех – громкий, на весь подъезд.
Но главное: бабушка почти не видит. Инвалид по зрению с сорока трех лет. Различает свет и тень, контуры – и все.
Очки у нее с линзами толщиной в палец, но толку от них немного. Она привыкла жить так: на ощупь, на слух, по памяти. Готовит – пальцами проверяет, как тесто поднялось. Убирает – водит рукой по полке и знает, где пыль. Телевизор слушает, не смотрит. А вот квитанции прочитать или нужную таблетку из блистера достать – тут нужны чужие глаза.
И вот чужими глазами для нее двадцать с лишним лет была Виктория. Читала квитанции, объясняла, какой рисунок на ткани для штор, рассказывала, что по телевизору показывают.
Ходили вместе в супермаркет через дорогу, Виктория вела бабушку под руку, крутила банки и говорила:
– Дуся, тут клубничное, тут вишневое, бери вишневое, оно гуще. Бабушка брала.
Кстати, пекла бабушка всегда лучше всех. И лучше Виктории, чего та не отрицала. Пироги, печенье, штрудели даже – все на ощупь, по запаху и по памяти.
Тесто мяла руками и говорила:
– Глаза врут, а руки – никогда.
Виктория приходила с тарелкой забрать кусок и каждый раз повторяла:
– Я тебе так скажу, Дуся, ты без глаз печешь лучше, чем я с двумя.
Они не были похожи. Виктория – категоричная, бойкая, всегда знает, как правильно. Бабушка – спокойнее, тише, но с упрямством, которое проступало, когда давили. Виктория командовала, бабушка подчинялась.
Она не слабая, а ей так было проще. И без Виктории было бы тяжело.
***
Это случилось пять лет назад в октябре. Обычный будний день, середина недели. Бабушка была дома, слушала радио и грела суп. А у Виктории зазвонил телефон. Я потом восстановила картину по фрагментам. Виктория рассказала маме один раз, коротко, глухим голосом, глядя в пол. Больше не повторяла, но и одного раза хватило.
Мужской голос представился следователем. Говорил быстро, напористо, не давал вставить ни слова. Сказал, что ее соседка Евдокия Тимофеевна попала в серьезную ситуацию за рулем автомобиля. Пострадавшие есть. Евдокия сейчас в больнице, ей грозит уголовное дело, но если внести залог – крупную сумму – можно решить вопрос до суда.
– Не кладите трубку, – повторял голос. – Если расскажете кому-то, будет только хуже. Действовать нужно сейчас, каждая минута на счету.
Виктория не положила трубку. Стояла на кухне, сжимала телефон обеими руками и слушала. Потом достала из шкафа жестяную коробку из-под датского печенья, в которой хранила накопления. Открыла, пересчитала. Позвонила на номер, который дал «следователь». Приехал курьер, вежливый молодой парень в куртке, забрал деньги и уехал.
Все заняло часа полтора. Полтора часа Виктория жила в мире, где ее подруга лежит в больнице после серьезного дорожного происшествия. А вечером бабушка решила: пойду-ка к Вике, давно не заходила. Надела тапки, поднялась на один пролет и позвонила в дверь. Виктория открыла.
Бабушка потом рассказала маме, что Виктория замерла в дверях и долго молчала, рука вцепилась в косяк.
Бабушка этого не видела, она же не видит выражения лиц. Но почувствовала: что-то не так. Сказала свое обычное:
– Вик, я тут, чаю попьем?
Виктория не ответила. Постояла, потом медленно закрыла дверь, бабушка осталась на площадке одна.
В тот же вечер Виктория позвонила в полицию. Там ей объяснили: мошенники, классическая схема. Деньги вернуть невозможно.
***
После этого Виктория изменилась. Не за один день, но быстро. Первые дни она не выходила из квартиры. Бабушка поднималась к ней, звонила – Виктория не открывала. Бабушка стучала и говорила через дверь:
– Вик, ты чего? Заболела? Давай я супу принесу.
За дверью было тихо.
Потом стала выходить, но с бабушкой не разговаривала. Проходила мимо – глаза в сторону. Если бабушка окликала, Виктория ускоряла шаг. Не грубила, не кричала, просто вычеркнула бабушку из своей жизни. Тихо и аккуратно.
Бабушка сначала не понимала. Она не знала про мошенников, мама мне рассказала, но бабушке не стала, берегла ее. А бабушка думала, может, обидела чем?
Может, сказала что-то не то? Перебирала в голове разговоры, искала, где ошиблась. Спрашивала меня:
– Гель, я ей разве плохое сделала? Вспомни, может, я забыла чего?
Мы долго тянули, но бабушка добилась правды, она упрямая, когда хочет. И когда узнала, стало только тяжелее. Потому что бабушка поняла: ее имя использовали. Мошенники назвали ее, Евдокию. Сказали, что она за рулем. И Виктория поверила.
Между прочим, бабушка не водит. Никогда не водила. У бабушки нет и не было прав, потому что бабушка не видит. Она не различает номера домов, не может прочитать ценник в магазине, не видит, куда ступает на лестнице. Какой руль? Какое еще дорожное происшествие? Виктория знала это лучше любого, она двадцать лет читала ей квитанции, потому что бабушка сама не видела цифры.
Но бабушка не стала тыкать этим Виктории в лицо. Она не из тех, кто тычет. Просто ждала. Думала – пройдет. Не прошло.
На Восьмое марта, месяцев через пять после той истории, бабушка попросила меня сходить с ней в магазин. Мы купили чашку, большую, с синими цветами, и букет тюльпанов. Бабушка трогала чашку пальцами, водила по рисунку и спросила:
– Красивая?
Я кивнула, потом вспомнила и сказала вслух:
– Красивая, ба.
Она улыбнулась:
– Хорошо.
Мы поднялись на третий этаж. Бабушка позвонила. Виктория открыла, видимо, ждала кого-то другого. Бабушка протянула пакет с чашкой и тюльпаны. Проговорила:
– С праздником, Вик. Скучаю по тебе.
Виктория посмотрела на подарки. Потом на бабушку. Лицо у нее дернулось, я видела, как она стиснула зубы. Процедила:
– Уходи, Дуся. Не надо мне ничего от тебя.
Развернула бабушку за плечо и захлопнула дверь.
Бабушка осталась на площадке. Чашка в пакете, тюльпаны в руке. Она не видела ступенек, пошатнулась и схватилась за перила. Я подхватила ее под локоть, тюльпаны уже помялись. Губы у бабушки были сжаты так, что побелели. Она не плакала – бабушка не плачет при людях.
Я довела ее вниз до нашей квартиры, посадила на табуретку на кухне. Она поставила чашку на стол и долго сидела молча. Потом выдохнула:
– Ну… ладно. Что уж теперь-то.
***
Я долго злилась на Викторию. Стискивала зубы каждый раз, когда видела ее в подъезде, и молчала, потому что бабушка просила не скандалить.
– Не надо, Гель. Не лезь. Она и так мучается, – говорила бабушка.
Но я не верила, что Виктория мучается. Мне казалось, ей просто удобно: удобно не видеть бабушку, не вспоминать, не думать. Потом злость стала тише, и осталось недоумение.
Ну хорошо, позвонили мошенники, напугали, давили и торопили, не давали думать. Это я понимаю. Люди теряют головы, отдают последнее, берут кредиты. Я читала, такое происходит каждый день, с умными, с молодыми, с теми, кто точно не глупее Виктории. Она жертва, и это я тоже понимаю.
Но есть и то, чего я не понимаю до сих пор.
Ей сказали, что слепая женщина села за руль. Слепая. Которая не видит собственных тапок на полу. Которая идет по улице, держась за чужой локоть. Которой Виктория сама двадцать лет помогала жить, потому что бабушка не видит. И вот ей говорят: ваша соседка за рулем попала в аварию. И Виктория берет деньги, отдает курьеру и ни разу не задумывается, а как слепая села за руль?
Одного звонка хватило бы. Одного. Позвонить или спуститься на этаж, десять ступенек, тридцать секунд. Бабушка была дома, грела суп и слушала радио…
Но Виктория не позвонила, не спустилась, не постучала. Отдала деньги, и только вечером, когда бабушка сама пришла к ней с предложением попить чаю, все стало ясно.
Виктория поняла не просто то, что ее обманули. Она поняла, что поверила в невозможное, про слепую подругу за рулем. И не проверила. Наверное, это невыносимо – понимать такое про себя. Каждый раз, видя бабушку, Виктория вспоминает собственную ошибку. Бабушка – живое напоминание.
И Виктория отрезала это напоминание. Она не злится на бабушку, она не может простить себя.
Но мне от этого понимания не легче.
***
В последнее время бабушка стала хуже видеть, теперь различает только яркий свет, да и то не всегда. Я прихожу к ней через день, приношу еду, убираюсь. Пеку для нее, я же кондитер, она меня и научила. Она щупает корку, нюхает и говорит:
– Хорошо, Гелечка. Ты научилась.
Замолкает и добавляет тише:
– Вика бы одобрила. Она в выпечке разбиралась...
И каждый раз она вспоминает Викторию. Не со злостью, просто как будто Виктория уехала куда-то далеко и когда-нибудь вернется. Только Виктория никуда не уехала. Она живет в том же подъезде, ходит в тот же магазин, выносит мусор. Просто бабушки для нее больше нет.
Сегодня я снова несла торт. Поднялась на второй, позвонила бабушке. Она открыла, я зашла, разрезала торт, положила ей кусок на тарелку.
Бабушка потрогала корку и переспросила:
– Вишня?
– Вишня, ба.
Она кивнула, поддела вилкой, попробовала и одобрительно хмыкнула. А потом спросила тихо, как спрашивает каждый раз:
– Викторию не видела?
Я ответила, что не видела.
Чашка с синими цветами стоит на кухне на верхней полке. Бабушка до нее не дотянется, да и не пытается. Но иногда я замечаю, как она поднимает руку и проводит пальцами по воздуху, примерно там, где стоит чашка. Как будто проверяет, на месте ли.
На месте. Все на месте. Только дружбы нет…
Иногда мне хочется все-таки устроить бабушке и Виктории что-то вроде очной ставки. Пусть встретятся, поговорят… Иногда мне кажется, что Виктория и сама хотела бы, просто не может переступить через себя и ждет того, кто поможет ей это сделать.
Но решиться на это пока не могу. Да и стоит ли?