В фойе филармонии не пробиться. Через квартал от здания перекрыла дорогу авария, и все опаздывающие с протянутыми билетами ломились в двери, спешили в зал под насмешливый «дилинь» третьего звоночка. А я стою у колонны и как дурак жду её. «Ты скоро?» — звонил я ей минуту назад. «Подожди, — встревоженно в ответ, — я помаду не найду». К слову, работала она через дорогу. Хоть бы оделась… как в оперу. Не на дискотеку, не в ресторан, не на корпоратив. Так, чтобы можно было посмотреть Травиату без постороннего внимания. И тут, наконец-то, зашла она, моя мама.
На ней коротенькое обтягивающие чёрное платье, колготки сеткой и сапоги с высокой белой подошвой — ни дать ни взять гусеница танка. И ко всему этому ярко-малиновый чехол на тринадцатом айфоне с недослушанной инстасамкой.
— Стёпонька! – заметила мама меня и показала женщине электронный билет вверх ногами.
Мы летим по лестнице. Перепрыгивая ступеньки, шикаю ей:
— Мам, что это?
— Где?
— Да на тебе?
Она невинно говорит:
— Я же утром тебе показывала.
— Утром я спал!
— Ты сказал: да-да!
— Чтоб ты свет выключила.
— Ой, да кто там что подумает...
Мы поднялись в зал на центральный балкон и заняли два синих мягких кресла с облезлым лаком на ручках. Когда свет стали медленно приглушать, в пыльную, сладко пропахшую канифолью тьму пробился луч прожектора. Вышел дирижёр. Ему похлопали. Потом началась прелюдия. Первое действие пролетело бы мгновенно, ведь наилучшее всегда скоротечно. Только мама постоянно ёрзала. И её плечо тыкалось в меня. Я незаметно оглядывался — никому не мешаем? А её телефон то и дело стрелял вспышкой от приходящих сообщений.
— Пс, мам, убери.
— Что?
— Убери! — шиплю я, словно мы общаемся на змеином.
— Да тут о моих курсах пишут.
— Нельзя потом ответить? Скажи, ты в театре. В опере.
— Да они пристали. Курсы эти… Ну, ладно.
Наконец, она всем ответила и смотрит, а я, откинувшись на спинку, тихо вскипаю от злобы. «Неужели нельзя уделить хотя бы капельку внимания опере? Она каждый вечер то сидит в телефоне, то занимается домашними делами. О своих курсах и маникюре можно поговорить и потом — ну почему ей чужие дела важнее?».
Невыносимо. В антракте ухожу прогуляться к буфету. Сочувственно оглядываю толпу, кофе, бутерброды, шарики с мороженным в стеклянных вазочках. Живот урчит, но карманных с собой нет. Встаю к стене и делаю вид, что меня интересует плавная изогнутость ножки канделябра на одном из столиков. А поговорить не с кем. В свете люстр блестят костюмы, смеются и флиртуют жесты — и ни одного человека. Никого, кто ужасался бы от скрипок, рвущих нежный аккомпанемент, или ругал шквалистый ураган, который учинили валторны и гобои, словно все исполнители разом чихнули в инструменты, бросив песок в глаза и уши твоей души.
«Бесподобно пела», — донеслось до меня сквозь пелену голосов и звона бокалов с шампанским.
***
***
Я пошёл в зал. Что бесподобного? Её голос царапал воздух как мяуканье старой безумной кошки при смерти, хотя надо было спеть тише колебаний травинки на лёгком ветерке. Но всем понравилось. Все хлопали, потому что было надо.
Второе действие. Шёпотом объясняю маме происходящее.
— Понимаешь? — стараюсь я.
— Да подожди, — у мамы получилось снять сапог, — ну не могу я в этих копытах.
И тяжёлые «копыта» ненарочно падают. Прогремела ими мама, как чёрт, как лошадь настоящая.
Теперь ёрзаю я. Оглядываться не смею, только по слуху пытаюсь понять — кому же мы помешали. Когда мама заканчивает возню с сапогами, я облегчённо выдыхаю. На сцене появляется отец Альфредо. Он пришёл к Виолетте просить их с сыном расставания.
— Мам, сейчас важная сцена. Смотри.
— Да смотрю, что он говорит?
— Субтитры над сценой!
Она хихикает. Поворачивается ко мне всем телом, нагибается, чтоб шепнуть нелепость на ухо:
— Дай скажу, — смеётся.
— Потом! — отмахиваюсь я.
Она смеётся уже во всю, несдержанно шепчет:
— А чего он к ней причипился? По лысине б ему веером!
И её плечо дёргается чаще, и вот моё дрыгается тоже, хотя я подавляю в себе смех. "Мне прожектор субтитры закрывает, — говорит она, — но я-то могу додумать". И вот сам я уже плачу от хохота. И мы то затихаем, то снова кряхтим, хихикая с лысины, веера, друг с друга, с того, что мы такие глупые и нарушаем тишину. Какая-то рыжая женщина с обвисшим лицом цокнула и навела на меня бинокль.
«Хамство», — шикнула улитка и демонстративно отвернулась.
Я приутих. И правда, чего это я?
Так пролетел второй акт. В перерыве мама спросила:
— Скоро уже?
— Ещё два акта… Это же опера — когда стихи, музыка, представление сливается в унисон, выходит шедевр! Неинтересно?
— Да интересно, — признаётся она, разглядывая носок своего сапога, — просто пришли бы мы в выходной.
И я вдруг вспоминаю — весь день мама на работе, в душном кабинете. На весь день у мамы перерыв в сорок минут. Кроме него больше никогда нельзя выходить на улицу, нельзя делать задания в кафе, да много чего нельзя офисному геофизику. И вот она здесь, в опере, рядом со мной, борется со сном и с желанием уделить хотя бы капельку внимания делам по любимым курсам, проходящим субботним утром раз в две недели. Представление кончится поздно, и домой мы придём в три часа ночи. Ей останется два часа на сон — и потом снова на работу.
Я не замечаю, как начинается действие. Повернувшись к маме, вздрагиваю: она тоже на меня смотрит. Выражение её лица не менее серьёзное. Как и меня, маму волновала важная мысль, мысль, которая меняет своего хозяина, только он решится подумать о ней. А может, она думала о том, о чём и я?
— И зачем я напёрла эти копыта? — спросила она и откинулась на спинку, задумчиво уставившись на сцену. — Продать их, а?
На нас шикнули. Но я уже ничего не замечал.
Автор: Александр Чумичёв
Источник: https://litclubbs.ru/articles/75536-v-opere.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: