Нулевой

Ссылка на первую часть: Часть первая

Часть 2. Беседа

Меня буквально вжимало в кресло. И дело было не в силе притяжения или в том, что над головой огромный пласт земли. Само присутствие этой твари давило на меня, сжимало воздух, мысли, саму душу. Голос Нулевого, лишенный каких-либо интонаций, был наполнен… чем-то иным. В нем чувствовалось тепло, но это было тепло остывающего трупа. В нём скрывалась какая-то первобытная жестокость, с коей я, к своему ужасу, никогда прежде не сталкивался.

Эта тварь… она была по-настоящему опасна. Как профессионал, я понимал это ещё там, наверху, в уютном и безопасном кабинете. Но только сейчас, оказавшись лицом к лицу с одним из древнейших чудовищ на Земле, я осознал это каждой клеточкой своего тела.

Я попытался что-то сказать, но язык прилип к нёбу.

— Тебе больно, — произнес Нулевой. — Ожог.

Я сглотнул. Слюна во рту казалась густой и вязкой.

— Ч-что?

— Ты обжегся, — сказало существо, и из темноты камеры показался один коготь. Или ноготь. Или просто иссохший палец. Он указывал на меня. — Нёбо. Я чую запах.

«Как?» — чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусил язык. Нужно немедленно брать ситуацию под контроль. Это я веду допрос, но почему-то на вопросы отвечаю тоже я.

— Неважно. Вы — вампир, — чеканя слова, произнес я. — Ваши чувства обострены и многократно превосходят человеческие. Неудивительно, что вы унюхали мою рану сквозь несколько метров камня и бронестекла.

— Обостренные чувства... — Нулевой рассмеялся.

От этого смеха захотелось убивать. Но не просто убить, а найти кого-то маленького, беззащитного, и медленно, с наслаждением причинять ему боль. Я судорожно втянул воздух. Вдох-выдох, ещё раз. Вглядевшись во мрак, я мельком заметил на бледном лице глаз — с узким вертикальным зрачком, как у кошки или змеи. У всех обращенных со временем происходят физические изменения, у тех, кто содержится наверху, мутации самые разные. Но то, что сидело в камере передо мной, было чем-то совершенно иным.

— Обостренные чувства — удел скота, — продолжил он. — Но не Истинного Первородного. Я выше этой суеты. Я просто знаю.

— Знаете... как?

Раз блокнота у меня не было, я достал ручку, перевернул картонную папку чистой стороной и приготовился делать заметки прямо на ней.

— Диктофон был бы куда эффективнее, не находишь, Андрей Воронцов?

— Был бы. Но у меня забрали всю электронику перед... спуском.

— Перед спуском? — он усмехнулся, и я внутренне съежился. — Сколько смысла можно извлечь из этих двух слов. А какой смысл вложил в них ты, Андрей Воронцов? В чем твой истинный замысел?

— В том, что я приехал сюда, в Схрон, на лифте. Это единственный смысл, который я вкладываю.

— Схрон? Ах, да. Я и забыл, что эту яму они назвали в честь места, в котором крысы прячут наворованное.

Со всех сторон до меня донесся шорох и скрежет сотен мелких коготков, но звук исчез прежде, чем я успел на нём сосредоточиться.

— У тебя есть семья, Андрей Воронцов? Родители, братья, сестры? Жена? Дети?

Первое правило, которому учат при приеме на работу в «Тишину»: никогда не отвечай на личные вопросы.

— Ценю ваше стремление узнать меня получше, но вынужден напомнить, что объект допроса здесь вы, а не я.

Снова смех. В воздухе внезапно запахло розами, потом сиренью, а под всем этим проступила тяжелая вонь канализации. Когда смех стих, запахи задержались ещё на секунду и исчезли. В голове вдруг вспыхнуло дикое, невыносимое желание — найти котёнка и с наслаждением свернуть ему шею.

— Неплохой фокус, — сказал я, стараясь, чтобы голос был ровным. — Обонятельные галлюцинации, вызванные воздействием на гиппокамп. Старинный трюк мошенников. Всякие мистики использовали его ещё в позапрошлом веке. Уверен, и сейчас на каких-нибудь «Битвах экстрасенсов» им дурачат впечатлительную публику.

— О, маловерный... — протянул Нулевой и снова рассмеялся, но на этот раз смех не вызвал во мне никаких побочных эффектов. — Хорошо, Андрей Воронцов. Полагаю, обмен любезностями окончен. Задавай свои вопросы. Посмотрим, найдутся ли у меня ответы.

— Я бы предпочел, чтобы вы называли меня либо Андрей, либо Воронцов. Если можно. Спасибо.

— Ты благодаришь меня?* — в его тоне промелькнуло удивление. — Что ж, благодарю и я тебя. В имени кроется власть, Андрей Воронцов. Побудь со мной подольше, и, возможно, ты усвоишь этот урок.

— А каково ваше имя?

Единственный видимый мне глаз вдруг расширился, а затем зрачок сузился до тоненькой полоски. Я видел, как закрылся глаз, но под почти прозрачным веком глазное яблоко продолжало стремительно метаться.

— Мое имя? Вопрос, на который я и сам хотел бы получить ответ. Поможешь мне с этим?

— Помочь вам... вспомнить ваше имя?

— Да, Андрей Воронцов. Я так долго пробыл здесь, на дне, что забыл его. «Заключенный Ноль» — это прозвище, но не моё истинное имя. Как и «Истинный Первородный» или «Древний». Это лишь описания.

— Хорошо, давайте начнем с этого. Почему именно это прозвище? Почему вы — Заключенный Ноль? Насколько я знаю, вы не были первым вампиром, помещенным сюда, в Схрон.

— Я не «Заключенный Один», Андрей Воронцов. Я «Заключенный Ноль». Не потому, что я первый. Я — нуль.

— Нуль? Что это значит? Вы — ничто?

— И всё одновременно.

— Мне нужно, чтобы вы объяснили.

— Что?

— Простите, не понял?

— Тебе нужны объяснения? Нет, они тебе вовсе не нужны. Просто позволь этому быть, Андрей Воронцов. И откровение придет само.

— Откровение для меня или для вас?

Глаз существа мгновенно распахнулся. Клянусь, он начал двигаться ко мне сам по себе, словно отделился от головы, в которой находился, и поплыл сквозь тьму прямо к стеклу допросной. Каждая клетка моего тела кричала от ужаса, умоляя отпрыгнуть подальше, но я знал, что именно этой реакции Нулевой и добивается. Неимоверным усилием воли я заставил себя сохранить бесстрастное выражение лица.

— Чего ты надеешься достичь нашей сегодняшней беседой, Андрей Воронцов?

С каждым повторением моего полного имени я чувствовал, как часть моего сознания расслабляется, впадая в транс. Это было плохо. Дешевый трюк гипноза. Интересно, Нулевой когда-нибудь выступал на сцене? Хотя, если подумать, он достаточно стар, чтобы изобрести само понятие сцены.

— Тебе смешно, — и это был не вопрос, а утверждение.

— Забавно, скажем так.

— Прячешься за иронией, Андрей Воронцов. Ищешь хорошее в кошмаре, что сидит перед тобой.

— Что значит «нуль»? Объясните.

— А. Значит ближе к делу.

— Объясните, пожалуйста.

Глаз отступил обратно во тьму, и теперь я мог различить лишь смутные очертания тела во мраке камеры. Острое плечо, изгиб бедра, большой палец ноги с когтем длиннее моего указательного. Под ним запёкшаяся кровь?

— Нуль нельзя объяснить. Ни тебе, ни твоим собратьям. Ваши умы не способны постичь эту концепцию.

— А вы попробуйте.

— О, я бы с превеликим удовольствием тебя попробовал, Андрей Воронцов. Но не сейчас. Позже.

Ледяной холодок пробежал по венам, и я дёрнулся. Это была угроза, излюбленная у вампиров угроза. Что однажды они выберутся на волю. Что отведают моей крови. Что я не смогу их остановить. Пустая бравада заключенных. Люди в камерах ведут себя так же. Даже собаки в приюте лают и скалятся на решетку. Никто не любит сидеть в клетке. Но из уст такого упыря, как Нулевой, эти слова обретали жуткую правдоподобность. Это звучало как неизбежность. Я снова дёрнулся.

— Пустые угрозы ниже вашего достоинства, Нулевой. Зачем сотрясать воздух?

— Прости, не понимаю тебя.

— Я сказал «попробуйте» объяснить. А вы ответили, что с удовольствием «попробуете» меня позже. Дешевая игра слов и банальная угроза, что однажды отведаете моеё крови.

— Я не угрожал.

— Но это подразумевалось.

— Ничуть. Потому что я никогда не бросаюсь угрозами, Андрей Воронцов.

— А, понятно. Вы даете обещания, а не угрожаете. Так? — Я покачал головой. — Ну вот, всё оказалось гораздо прозаичнее. Вы говорите как типичный домашний тиран или самодур-начальник, коих и наверху миллионы — людей и нелюдей, которые используют власть, чтобы компенсировать собственную неполноценность. Я разочарован.

— Допускаю. Но именно поэтому я и сказал, что твой вид не способен постичь нуль. Ваш разум просто не приспособлен для вселенских концепций. — Он усмехнулся. И на этот раз мне не просто захотелось выцарапывать себе глаза. Мне захотелось с силой вогнать шариковую ручку себе в висок. — Однажды я питался священником, который ни на секунду не перставал болтать, пока я пил его кровь.

— Хочешь знать, что он мне сказал?

— Да. Наконец-то мы перешли к сути. Я бы очень хотел послушать о вашем прошлом.

— Достаточно было просто сказать «да».

Я презрительно фыркнул. Нужно помнить, что передо мной просто вампир. Его искаженный нарциссизмом мозг весьма ограничен. Эго — вот что им правит, как и всеми вампирами наверху, и, подозреваю, всеми упырями здесь, на дне. Нет нужды его бояться. У него нет реальной власти.

— Да. Пожалуйста, расскажите мне, что сказал священник.

Нулевой подался вперед, и его лицо полностью выплыло на свет. Мои жалкие попытки убедить себя не бояться, тут же разлетелись в прах. Черты, которые раньше лишь угадывались во мраке — это одно. Но увидеть их при свете — совершенно другое.

Узкие глаза с вертикальными щелями зрачков. Бледно-белая кожа, белее всего, что я когда-либо видел. Острые скулы, будто их вытесали из камня. Надбровные дуги выступали настолько, что казалось, кость вот-вот прорвёт тонкую бумажную кожу. И ни единой морщины. Этому существу тысячи лет, но его лицо было гладким, как силиконовая маска.

Но всё это меркло по сравнению с его ртом. Бескровные губы были оттянуты назад, обнажая пасть, усеянную зубами. Десятками зубов. Как у акулы — ряд за рядом. Но в отличие от акульих челюстей, эти зубы, казалось, уходили глубоко в глотку, превращая пасть в измельчитель плоти.

Нулевой прекрасно понимал, какой эффект производит его внешность, и улыбнулся, отчего зрелище стало ещё более невыносимым. Затем он облизал губы раздвоенным языком, и мне захотелось закричать, вырвать на себе волосы, сожрать их и просить ещё добавки. А потом пойти, найти жертву и впиться в нее зубами.

Я охнул и вскочил, вжавшись спиной в стальную дверь допросной.

— Прекратите! — закричал я. — Вы сами потребовали встречи! Но если всё, что вы собираетесь делать, — это играть со мной в свои дьявольские игры, то в этом нет никакого смысла! Я просто уйду. Мы поняли друг друга?! Я УЙДУ!

— Конечно, уйдешь. Тебя здесь ничто не держит, Андрей Воронцов. Уходи, если считаешь нужным.

Эта улыбка. Эта улыбка. Эта чёртова улыбка! Я изо всех сил ущипнул себя за руку, и вспышка боли помогла прояснить сознание. Сделав несколько глубоких вдохов, я вернулся к столу и сел.

— Священник. Рассказывайте. И больше никаких фокусов, уловок или попыток вывести меня из себя.

— Попыток? Ты хотел сказать — успешных результатов?

— Вот как сейчас. Прекращайте. Хотите играть в словесный пинг-понг? Можем организовать вам свидание с кем-нибудь из ваших собратьев. Как вам такое?

— Твоя насмешка — это лишь защитная реакция.

— Заткнитесь и просто ответьте на вопрос. Расскажите мне о священнике.

Нулевой плавно отпрянул обратно во тьму.

— Приношу свои извинения, Андрей Воронцов. Я слишком переоценил твои возможности, мне жаль. Да, я расскажу тебе о священнике.

— Спасибо, — выдохнул я.

Существо снова качнулось назад, сливаясь с мраком, и я смог немного расслабиться.

— Так вот, пока я осушал этого человека — а для своего сана он был совсем ещё мальчишкой, — он ни на секунду не переставал со мной говорить. Пытался убедить, что во мне ещё осталось добро, и что если я обращусь к Господу, то смогу спастись.

Он сделал паузу.

— Он верил в это. Всем сердцем, всей своей душой. Я чувствовал вкус его веры. Она была восхитительна.

Я сидел и ждал, слушая, как в темноте Нулевой издает тихие, причмокивающие звуки. Мне нужно было, чтобы он продолжил. Мне нужно было понять его логику.

— Но когда он начал угасать, он произнес нечто, что даже мне показалось весьма филосовской мыслью. Нечто, что по-настоящему объясняет разницу между вампирами и людьми.

Я продолжал молчать. Теперь я понял его игру.

Нулевой облизнулся.

— Этот юноша сказал, что человеческий разум… — он помедлил, — и, полагаю, он ошибочно причислял меня к этой же категории… не способен постичь Бога.

— Это бред. У нас целые религии выстроены вокруг концепции Бога или высшей силы.

— Вот именно. Системы верований. Но системы строятся только тогда, когда самой вере нужно на что-то опереться, чтобы не рухнуть. На самом деле тот молодой священник имел в виду, что человеческий разум слишком ограничен. Сколько бы мыслей, молитв, вы, маленькие мартышки, ни вкладывали в идею Бога, это всё, что вы способны постичь. Лишь саму идею. Ваши ментальные рамки не позволяют вам по-настоящему осознать, чем Бог является на самом деле.

— А вы, значит, можете.

— Что? — он снова рассмеялся.

«Вонзить ручку в висок. Прямо сейчас! Это решит все проблемы.». Ручка в моей руке внезапно показалась идеальным инструментом для самоубийства.

— Могу ли я постичь Бога? НЕТ. НЕТ. НЕТ. Я пытался донести до тебя другое, Воронцов. Мой вид не может постичь Бога просто потому, что Бога нет. Он или Она умерли очень, очень давно. А если бы не умерли… что ж, тогда в этом мире не было бы места для таких, как я.

— Думаете, вы заняли место Бога?

— Нет. Я думаю, что человеческий разум так же не способен постичь суть Истинного Первородного, как не способен постичь, чем был Бог до того, как Он или Она погибли.

Я строчил как одержимый, фиксируя каждое его слово. Вот оно. Вот оно. Продираясь сквозь слой психологических барьеров, которые это существо веками выстраивало вокруг себя, я наконец-то нащупал его глубинную мотивацию.

— Но вы хотите, чтобы вам поклонялись, не так ли?

Нулевой вздохнул. И в это момент мне отчаянно, до дрожи в руках захотелось найти пистолет, засунуть ствол в рот и спустить курок, чтобы мои мозги живописно разлетелись по потолку допросной. Боже, как же это было бы прекрасно.

Я вскрикнул и схватился за голову.

— ПРЕКРАТИТЕ!

— Прекратить что? Я всего лишь отвечаю на твои вопросы. Разве не для этого ты запрашивал эту встречу?

— Я ЕЁ НЕ ЗАПРАШИВАЛ! ВЫ САМИ ПОПРОСИЛИ О НЕЙ!

— В твоей бумажке, той, что лежит у тебя в папке, сказано, что ТЫ запросил интервью для проведения глубокой психологической оценки одного из Древних! Ты пишешь статью? Книгу? Выступаешь на научной конференции? Ведь именно этим занимаются люди твоей профессии, верно?

Его когтистые руки показались на свету. Они плавно двигались в воздухе, словно Нулевой дирижировал.

— О, не делай такое лицо. Я знаю о конференциях. Я также знаю о подоходном налоге и… как там эта дрянь называется… замороженном йогурте. Я слышу, чувствую и наблюдаю за теми, кто наверху. За тем, как вы проживаете свои никчемные жизни.

— Наблюдаете за теми, кто наверху? — спросил я. — Каким образом? Некоторые из вашего вида могут выходить в астрал. Вы тоже это делаете? Способны покидать пределы Схрона в виде проекции?

Я писал не останавливаясь. Это было критически важно. Если Истинный Первородный может проецировать свое сознание за пределы бункера… последствия для безопасности комплекса будут катастрофическими. Скорее всего, они зачистят весь этот уровень просто на всякий случай.

— Нет, Андрей Воронцов. Конечно же, я не выхожу в астрал. Это трюк низших вампиров. Нет, нет. Я просто подключаюсь к разумам тех, кто живет там, наверху. Прямо через это… механическое устройство.

— Механическое устройство? Вы имеете в виду лифт?

— Да. Как там говорят у вас, людей? Когда закрывается одна дверь, открывается другая. Вот и у меня так. Когда двери лифта открываются, я заглядываю в хрупкие головы тех, кто призван защищать ваш мир от таких монстров, как я.

Я писал так быстро, что боялся, как бы строчки не превратились в неразборчивую мазню. Нужно зафиксировать всё. Ничего не упустить. Подобный шанс может больше никогда не представиться.

— Осторожнее, руку сведет, — ласково произнес он.

В ту же секунду мышцу у основания большого пальца пронзила дикая судорога. Острая боль прострелила кисть и пошла вверх по предплечью. Я выронил ручку и затряс рукой, разминая спазм, пока пальцы снова не начали слушаться.

— Человеческое сознание такое громкое, Андрей Воронцов. Твоё — не исключение. Вы буквально кричите свои мысли в эфир. Мне стоило бы огромных усилий вас НЕ слышать.

— О, и о чем же я думаю прямо сейчас? Насколько громки мои мысли? — спросил я, подбирая ручку. Боль никуда не ушла, она просто затаилась, готовая в любой момент снова впиться в мышцы.

— Во-первых, ты не хочешь здесь находиться. В этом мы похожи. Во-вторых, твоя тетя очень больна, и ты сильно переживаешь за неё.

Я перестал писать и поторвал глаза от папки. Тетя? Я не вспоминал о ней уже несколько месяцев.

— Думаю, тут вы промахнулись.

— Разве ты не думаешь о том доме на побережье, который ей принадлежит? Том самом, который ты всегда так хотел. У нее нет своих детей, так что у тебя отличные шансы заполучить его, чуть позже. О, как же вы, смертные, усложнили свои и без того короткие жизни всей этой бюрократией.

Я мог бы сказать, что он лжёт, но тогда солгал бы сам себе. Это правда — я мало думал о своей умирающей тетке, но я действительно страстно желал заполучить её уютный домик у моря.

— В-третьих… если позволишь продолжить. Ты не знаешь, как долго ещё сможешь здесь работать. Это место разрушает тебя — и морально, и физически. Ты в ужасе от мысли, что однажды случайно ослабишь бдительность, и один из моих собратьев проскользнёт в твой разум, заставляя делать ужасные, непоправимые вещи.

— Это страх каждого, кто здесь работает.

— Верно. С этим не поспоришь. Но ты, Андрей Воронцов, обучен с этим страхом бороться.

— Я борюсь каждый день.

— Какая жалкая ложь, Андрей Воронцов.

— Это не ложь. Я сопротивляюсь влиянию каждого вампира, с которым контактирую. Нас учили использовать специальную фразу — что-то вроде мантры, если вы понимаете, о чем я.

— О, я прекрасно знаком с концепцией мантр. В свое время я выпил немало йогов.

Я сглотнул.

— Что ж, тогда вы понимаете механизм моей защиты.

— Я понимаю, что ты пытаешься делать. Но результат, как говорится, под большим вопросом. — Он сделал паузу, и я кожей почувствовал, что он ещё не закончил. — Твоя мантра. Назови мне её.

— Не думаю, что это хорошая идея. Это личное.

— Разумеется, личное. Я и не собираюсь её у тебя красть. Мне мантры ни к чему.

— Нет, я о другом. Пока она остаётся в тайне, она сохраняет свою силу. Если я произнесу её вслух, вы сможете её обойти, свести на нет.

— Она обратится в нуль. Как и я.

Нулевой запрокинул голову и расхохотался. В этот момент я почувствовал, как миллионы острых лезвий одновременно вонзаются мне в голову. И всё же я заставил себя не закричать.

«Я не убью себя. Я не трус» — повторял я про себя.

Эта тварь понятия не имела, насколько я силен. Его раздутое эго просто не позволяло ему допустить мысль, что в человеке может крыться настоящая сила.

— Я утомился, Андрей Воронцов. Полагаю, на сегодня наше интервью окончено. Желаю тебе безопасной дороги домой в этот час, когда день умирает и рождается ночь.

— Окончено? Нет, Нулевой. Ничего не окончено. У меня есть ещё пара часов. Мы проговорили всего… минут шестьдесят? Или девяносто?

Снова этот смех. Я кашлянул и упрямо помотал головой.

— Ты ведь ничего из этого так и не записал, правда? — спросил Нулевой. — Нет, конечно же не записал.

Раздался резкий хлопок. Я не сразу сообразил, что это существо хлопнуло в ладоши.

— Подумай о том, что ты действительно хочешь у меня спросить, Андрей Воронцов. Держи этот вопрос в голове сегодня ночью, когда будешь засыпать. Это поможет тебе не потерять концентрацию во время нашей завтрашней встречи.

— Завтра? У нас назначена только одна встреча — сегодня. Два дня подряд сближения с Истинным Первородным — это слишком большой риск. Вы очень сильны, Нулевой. Мое время пребывания рядом с вами строго регламентировано.

— Так и будет.

— Поэтому разговор только один.

— Он будет и завтра.

— Хорошо. Значит их будет два. Сегодня и завтра.

— Ты точно в этом уверен, Андрей Воронцов?

Я нахмурился, слушая его издевательский смех. Конечно, уверен… Я ещё не закончил с тобой.

Внезапно комнату резко дернуло в сторону, и она понеслась сквозь Схрон.

— Эй! — крикнул я, хватаясь за стол. — У меня ещё есть время!

Ответа не последовало. За бронестеклом снова замелькали белые лица, жестокие щелочки глаз и бесконечные ряды зубов. Но на этот раз никто не улыбался. Только тяжелые, неодобрительные взгляды и редкие презрительные гримасы. Не успел я опомниться, как комната остановилась, и стальная дверь с лязгом отъехала в сторону.

Я подхватил свою папку, попытался встать — и тут же рухнул на бок. Ноги, чёрт бы их побрал, они онемели.

Под потолком затрещал динамик.

— Я так и знала, — раздался голос Коменданта. — Иногда автоматика допросной сама решает, когда пора заканчивать. Давайте, поднимайтесь и идите ко мне. Перенесём вашу встречу.

Она несла какую-то бессмыслицу. Превозмогая мучительное покалывание в ступнях, я кое-как поднялся и, прихрамывая, вышел в коридор. Доковылял до контрольного поста. Решетка лязгнула и приоткрылась.

— Подходите ближе, Андрей Воронцов, — сказала Комендант, просовывая руку в щель и подзывая меня к себе. — Такое случается, вы не первый.

— Что «такое»? — спросил я, тряся сначала левой, потом правой ногой, пытаясь восстановить кровообращение, что вызвало у неё усмешку. — Почему вы вытащили меня оттуда раньше времени? Вы же сами сказали, у меня время до четырех.

Брови Коменданта поползли вверх.

— Вытащила тебя откуда?

— Из допросной. По середине разговора с Нулевым.

— Вы имеете в виду допрос, который так и не начался, потому что вы отрубились прямо в камере, ещё до того, как я успела спустить блок на нужный уровень?

Я попытался ответить, но слова застряли в горле. О чём она вообще?

— Смотрите! — Я потряс перед её лицом картонной папкой. — Если я был в отключке и не общался с Нулевым, то откуда у меня все эти конспекты нашей беседы?!

Я прижал заднюю сторону папки к прутьям решётки. Комендант прищурилась, посмотрела на картон, затем вытянула шею, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Конспекты? — она тяжело вздохнула и сделала пометку в журнале. — Я передам наверх, чтобы по прибытии вас сразу же отвели в медпункт. Видимо, когда вы падали, сильно приложились головой.

— Приложился головой? Да я в полном порядке!

Она просунула палец сквозь решётку и брезгливо отодвинула папку.

— Прежде чем спорить до пены у рта, вы бы сам на неё посмотрели, Андрей Воронцов.

Я перевернул папку и уставился на заднюю обложку. Там не было ни слова о допросе. Но она всё же была исписана.

— Это же просто мазня… — начала Комендант.

Вся обратная сторона картона была изрисована кривыми решетками для игры в крестики-нолики. Вся поверхность была испещрена крестами и кругами.

— Я не… Этого не… — пробормотал я. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. — Если я был без сознания, как я мог играть с самим собой в крестики-нолики? Как я мог это нарисовать?

Комендант закатила глаза.

— Без понятия. Я «Комендант», а не детектив.

— Просто Андрей или Воронцов, пожалуйста, — тихо попросил я, внезапно почувствовав сильную усталость. Такую, что что ноги снова начали подкашиваться. — Ладно. Поднимусь наверх, пусть врачи меня осмотрят. Потом поеду домой, хорошенько высплюсь и вернусь завтра на интервью.

— На какое время записать?

— На то же, что и сегодня.

— Договорились. И послушай совета: купи по дороге домой стейк с кровью. Еда должна быть сытная. Мне всегда помогает отвлечься от этого говённого местечка. Сытый желудок — спокойный разум.

— Никогда не слышал такой поговорки. Это вас бабушка научила?

— Какой поговорки? — Комендант удивлённо посмотрела прямо мне в глаза.

— Ну, «Сытый желудок — спокойный разум».

— Неплохая поговорка. Пожалуй возьму её на заметку. Спасибо, Андрей Воронцов.

Я почесал затылок и уже было открыл рот, чтобы спросить, что чёрт возьми с ней происходит, как вдруг за моей спиной раздался звонок лифта и двери разъехались.

— А вот и он! Андрей Воронцов собственной персоной! — бодро рапортовал охранник Паша. — Похоже, денёк в Схроне выдался тяжелым, а? Готов подняться наверх и перезагрузиться? Комендант уже рассказала тебе о целительных свойствах мяса с кровью? Мы с ней как раз его обсуждали.

Я кивнул, через силу улыбнулся Коменданту и поспешил в кабину. Прислонившись к задней стенке, я смотрел, как смыкаются створки. Они снова захлопнулись с излишней, почти одушевленной жестокостью.

— Надеюсь, подъём будет помягче, чем спуск, — сказал я Паше, когда кабина тронулась.

— В смысле? — не понял он.

— Ну, когда мы ехали вниз, лифт постоянно дергался, а потом вообще свет вырубился.

— Понятия не имею, о чем ты, Андрей. Спуск был как никогда спокойным. Толчков уже пару месяцев не фиксировал. А со светом вообще — никогда проблем не было. — Он любовно похлопал по стене кабины, как по крупу верного коня. — Эта вещь работает без перебоев.

— Но это не… — Я не стал заканчивать фразу.

— Комендант передала, что тебе нужно в медпункт. Я провожу. Больше спусков в Схрон на сегодня не планируется, так что я свободен.

— Не нужно. Я в норме.

— Охотно верю тебе, но мне проблемы с начальством не нужны. Если я позволю тебе шататься по объекту с возможным подозрением на сотрясение, с меня стружку снимут. Правило «лучше перебдеть, чем недобдеть» в нашей конторе переводится как «чуть что — вылетишь в трубу». Сам понимаешь.

Я легонько улыбнулся и кивнул.

— Понимаю. Спасибо, Паша. Странный выдался денёк. С таким везением я могу просто выйти из здания и сразу шагнуть под грузовик.

Я попытался усмехнуться собственной неудачной шутке, но внезапно перед глазами всё померкло. Я увидел огромный мусоровоз, который на полной скорости сбивает меня на парковке. Видение было настолько реальным, что я почувствовал вонь гниющего мусора и едкий запах выхлопных газов. Удар. Вспышка невыносимой боли разорвала тело на части.

А потом я перестал чувствовать что-либо вообще.

— Твою мать, Андрей! Держу, брат, держу тебя!

Паша едва успел подхватить меня под мышки, не дав с размаху рухнуть на металлический пол лифта.

Боже. Что со мной происходит?

Продолжение следует...