Глава 2. Перекоп.
Апрель 1944 года.
После успешного завершения Никопольско‑Криворожской операции батальон майора Ткачука перебросили ближе к Крымскому полуострову.
Утром майор Ткачук вызвал сержанта Петрова к себе в блиндаж. Развернув карту, он указал карандашом на нужный участок:
— Слушайте внимательно, сержант. На днях начнётся масштабное наступление — мы должны освободить Крым от вражеских захватчиков.
Он обвёл кружком участок на карте:
— Ключевая точка — дорога на Перекоп. Она имеет стратегическое значение: противник укрепил этот участок, превратив его в мощный оборонительный рубеж. Прорыв здесь откроет нам путь вглубь полуострова.
Майор провёл линию по карте:
— Ваша группа выдвигается с восточной стороны. В районе развилки дорог, неподалёку от лесного массива, вас будет ждать партизанский отряд под командованием капитана Карпенко.
Ткачук сделал паузу и чётко произнёс:
— Пароль для опознания: вопрос — «До хутора далеко?», ответ — «Две версты от моста». Установите с ними связь, объедините силы и выдвигайтесь к крупному немецкому складу снабжения. Ваша задача — захватить объект любой ценой.
Он поднял взгляд на Петрова:
— Как только склад будет под нашим контролем, подайте сигнал — запустите сигнальную ракету красного цвета. После этого основные силы батальона начнут наступление на этом направлении. Всё ясно?
— Так точно, товарищ майор!
— Отлично. На подготовку — сутки. Выдвижение завтра вечером. Выполняйте.
– Есть! – ответил Петров и пошёл к своим ребятам.
В это время Белов читал письмо от старшей дочери. Оно было написано на нескольких листках в линейку, исписанных с обеих сторон аккуратным ученическим почерком.
«Дорогой папа!
Пишу тебе это письмо уже третий день — всё хочется рассказать как можно больше, чтобы ты знал, что у нас всё хорошо и мы тебя очень-очень ждём.
Мы живём по-прежнему. В школе у нас всё нормально, я учусь на «хорошо» и «отлично», Лида тоже старается, а Машенька теперь сама читает небольшие книжки — правда, иногда путает буквы, но мы её учим. Учительница говорит, что она очень способная.
В Казани уже по-настоящему весна. Вчера мы с девочками после уроков ходили к озеру Кабан — там уже лёд сошёл, и на воде плавают первые утки. Мы покормили их крошками, которые взяли из столовой. В школе нам дают суп и кусочек хлеба на обед, а мама старается приготовить что‑нибудь к ужину — иногда варит кашу из пшена, а если повезёт, делает лепёшки с морковью.
Знаешь, папа, мы с Лидой и Машенькой решили завести «копилку возвращения». Каждый раз, когда нам что‑то перепадает сверх нормы (например, Лиде дали дополнительную порцию компота или Машеньке подарили конфетку в госпитале), мы откладываем это в красивую жестяную коробочку от чая. Мама сначала хотела нас остановить, но потом улыбнулась и сказала: «Пусть будет». Мы мечтаем, что, когда ты вернёшься, мы испечём настоящий пирог с яблоками (если, конечно, где‑то удастся раздобыть яблок) и поставим на стол всё, что накопили за это время.
Кстати, о госпитале: мы теперь ходим туда каждую неделю. Помогаем сёстрам — читаем раненым книги, пишем под диктовку письма их родным, иногда просто разговариваем с бойцами. Один дядя, который лежит там с ранением в ногу, научил нас складывать журавликов из бумаги. Мы сделали целую стаю и развесили над кроватями — раненые говорят, что это приносит удачу.
Мама работает на заводе, возвращается поздно, но всегда находит время, чтобы проверить наши уроки и рассказать нам сказку перед сном. Она никогда не жалуется, но я вижу, что ей тяжело. Поэтому мы с сёстрами стараемся помогать: я хожу за водой и убираю, Лида готовит простые блюда, а Машенька поливает наши три цветочка на подоконнике — она говорит, что они «должны цвести к твоему приезду».
Папа, мы каждый день слушаем сводки по радио. Когда говорят про наступление на юге, я сразу думаю: «Может, это там, где наш папа?» Мы молимся за тебя и за всех солдат. Мама говорит, что твоя смелость и доброта защищают нас даже на расстоянии.
Пиши нам почаще, пожалуйста. Мы перечитываем каждое твоё письмо много раз. Машенька даже спит с листочком под подушкой — говорит, что так ей снится, будто ты рядом.
Возвращайся скорее, папа. Мы тебя очень любим.
Лида и Машенька передают тебе поцелуи и нарисовали картинки: Лида — танк, который гонит фашистов, а Машенька — наш дом с тремя девочками у окна. Прилагаю их к письму.
Целуем тебя. Обнимаем. Наташа.»
Белов дочитал последние строчки, аккуратно сложил листки и бережно убрал их вместе с рисунками в планшет. На мгновение он прикрыл глаза, представляя своих девочек — Наташу с серьёзным взглядом, Лиду с косичками и маленькую Машеньку, которая, наверное, сейчас стоит у окна и смотрит на улицу, ожидая, не идёт ли почтальон. Он глубоко вздохнул, стряхнул с себя нахлынувшую тоску и вернулся к карте — завтрашняя операция требовала полной сосредоточенности.
Когда Максим услышал, как Николай читает письмо вслух, на сердце у него вдруг стало тяжело. Он отвернулся к стене блиндажа, пытаясь скрыть охватившую его тоску. Эту перемену в настроении друга сразу заметил Костя:
— Чего загрустил, дружище? — он подошёл и дружески потрепал Максима по плечу. — Что стряслось?
Максим помолчал, потом тихо ответил:
— Вам письма приходят… У вас родные хоть остались. Вон, у Вани хоть пропал без вести один брат, а второй инвалидом с фронта вернулся — но мама‑то жива, пишет ему. А мне… Кому мне писать? Ира пропала. Я, конечно, верю, что она жива — иначе не могу, не имею права думать иначе… Но от этого не легче. Ни весточки, ни строчки — будто в пустоту кричишь.
Костя присел рядом на опрокинутый ящик из‑под снарядов, помолчал, подбирая слова:
— Слушай, Макс, — сказал он наконец твёрдо, но мягко. — Война — она всех потрепала, всех раскидала. Люди теряются, разъезжаются, связи рвутся. Но это не значит, что они исчезают навсегда. Находятся всё равно. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Максим.
— Вот видишь! — оживился Костя. — Так и с Ирой твоей будет. Найдётся она. Обязательно найдётся. А пока… Знаешь что? Давай ты будешь писать ей письма — просто так, в стол. О том, что видишь, о чём думаешь. Когда‑нибудь передашь ей всю пачку разом. А если захочешь, я тебе помогу — научу, как через штаб запрос подать, чтобы её поискали. Договорились?
Максим поднял глаза на друга. В его взгляде ещё читалась тоска, но в уголках губ уже промелькнула слабая улыбка:
— Спасибо, Костя. Ты… настоящий друг.
— Да брось, — махнул рукой Костя и хлопнул его по спине. — Всё будет хорошо, вот увидишь. А сейчас пошли‑ка лучше чаю попьём да картошки поджарим — повар обещал поделиться парой клубней. А после я тебе про свою Марфушу расскажу, помнишь её? Ту, что в Воронеже жила…
Максим кивнул, чувствуя, как тяжесть понемногу отпускает. Он поднялся, расправил плечи и пошёл следом за Костей к костру.
И они пошли к костру, пока Петров проверял позиции, а Белов после читки письма налаживал связь, Иван Демченко устроился у небольшого костра — его развели, чтобы согреть чай и запечь картошку. Вокруг собрались несколько бойцов из соседних отделений, уставших после атаки. Ваня стал травить всех анекдотами.
— В общем так, — начал он, разводя руками. — "Шахтёр возвращается домой. Жена вздыхает:
— Опять весь чёрный!
— Зато, Матрёна, посмотри — какой у меня боевой загар! Фронтовики позавидуют.
Жена строго:
— Ладно, загар так загар. Но хоть руки перед ужином помой, герой!"
Со всех сторон пошёл громкий смех. Кто‑то хлопнул себя по колену, другой закашлялся от смеха, вытирая слёзы.
— Или вот ещё, — продолжил Демченко, довольный эффектом. — "На шахте объявляют соревнование между бригадами. Прораб говорит:
— Победителям — почётная грамота и фото в стенгазете!
Один шахтёр шепчет напарнику:
— Слышь, Ваня, а если мы выиграем, попросим, чтоб нас нарисовали с крыльями?
— Зачем?
— Ну, чтоб видно было: мы не просто работаем, а летим к светлому будущему!"
Снова громкий смех. В этот раз смеялись и Костя Егоров, и Максим Акимов. Максим даже слегка всхлипнул от смеха, прикрывая рот рукой:
— Ваня, ну ты даёшь! Где ты только такие истории берёшь?
Демченко подмигнул:
— Да это не истории, это жизнь шахтёрская. У нас в Донбассе каждый второй такой шутник. А третий — ещё и песенник.
Андрей Оськин, до этого молча куривший в стороне, подошёл ближе:
— А ну‑ка, Ваня, спой что‑нибудь шахтёрское. Мы ж теперь знаем, что ты не только анекдоты травить умеешь.
Иван слегка замялся, потом усмехнулся:
— Спеть? Ну, раз просите…
Он откашлялся и запел негромко, но с душой:
В забое темно, но душа светла,
Шахта — дом родной, тут судьба легла.
Кирка да фонарь, да товарищ плечом,
Вместе вперёд, к свету идём напролом!
Бойцы подхватили настроение. Кто‑то начал подпевать, кто‑то отбивал ритм пальцами по прикладу винтовки. Даже раненые, лежавшие неподалёку, улыбнулись, слушая знакомую мелодию.
Николай Белов, закончив с рацией, подошёл к костру:
— Ну что, шахтёр, теперь ты у нас не только силач, но и артист. Смотри, скоро концерт на фронте откроем.
– Ага! – подхватил его Костя. – И Максим – первая скрипка.
Все снова рассмеялись. Напряжение боя понемногу отпускало. На несколько минут война словно отошла на второй план — остались только тепло костра, дружеские лица и ощущение, что они действительно одна семья.
Максим, глядя на это, почувствовал, как в груди разливается тепло. Он вспомнил, как когда‑то мечтал играть в симфоническом оркестре, и вдруг понял: сейчас он тоже играет свою партию — в оркестре, где каждый инструмент важен, где каждая нота звучит в унисон с другими. И эта музыка называется победой.
Петров, наблюдавший за этой сценой со стороны, улыбнулся и тихо сказал себе под нос:
— Вот так и держится дух боевой. Не только пулями да гранатами, но и смехом, и песней. Молодцы, ребята. Молодцы… Только не забывайте. Сегодня на задание идти.
И бойцы разошлись, чтобы немного поспать и набираться сил для очередной вылазки.
Ночью группа Петрова вышла на задание. Бойцы двигались бесшумно, используя складки местности и редкие деревья как укрытие. Луна то скрывалась за тучами, то снова освещала путь — приходилось постоянно останавливаться и замирать, чтобы не выдать себя.
— Белов, держи компас, — тихо шепнул Петров. — До развилки осталось метров триста. Оськин, наблюдай за флангами. Демченко, прикрой тыл.
Николай Белов сверился с картой и компасом:
— Командир, через двести метров должна быть старая дорога — она как раз к развилке и ведёт.
— Понял. Двигаемся.
Через несколько минут группа вышла к развилке. Впереди, за небольшим лесным массивом, угадывались очертания землянок и замаскированных укрытий. Но вокруг стояла неестественная тишина — ни голоса, ни шороха.
— Что-то не так, — пробормотал Петров. — Оськин, займи позицию. Белов, со мной. Остальные — прикрытие.
Они осторожно приблизились к первому укрытию. Внутри — пустые котелки, обрывки бинтов, следы недавнего боя. На земле — пятна крови и гильзы.
— Бой был, — констатировал Белов. — И недавно.
Из темноты раздался резкий окрик:
— Стой! Кто идёт?
Петров мгновенно вскинул автомат, но тут же опустил его.
— Свои, — ответил он громко, но негромко. — Отделение сержанта Петрова. По приказу майора Ткачука.
Из‑за дерева вышел высокий мужчина в потрёпанной партизанской форме, с автоматом наперевес. За ним показались ещё трое бойцов — все измождённые, в грязи и копоти.
— Пароль? — хрипло спросил командир.
— До хутора далеко? — произнёс Петров.
— Две версты от моста, — отозвался мужчина и опустил оружие. — Я капитан Карпенко. А это мой отряд. Вернее то, что осталось от моего отряда…
Он устало провёл рукой по лицу.
Бойцы Петрова собрались вокруг капитана. Тот сел на поваленное дерево и начал рассказывать:
— Три дня назад немцы прочёсывали лес. Мы отбивались, но силы были неравны. Половина отряда полегла, остальные рассеялись. Я собрал тех, кто остался, — всего семеро. Уходим к новым позициям, но сначала надо выполнить приказ: захватить немецкий склад.
Карпенко достал карту, дрожащей рукой провёл линию:
— Склад здесь, в двух километрах. Охрана — около десяти человек, три пулемётных гнезда на вышке, один броневик на дежурстве. Но главное — они не ждут атаки с нашей стороны. Считают, что партизаны разбиты.
Петров переглянулся с Беловым. Тот кивнул.
— У нас тоже семеро, — сказал сержант. — Вместе — четырнадцать. Хватит для штурма.
Капитан усмехнулся:
— Вижу, вы ребята серьёзные. Хорошо. Действуем так: группа Петрова берёт на себя два пулемётных гнезда и броневик. Мои — зачищают охрану у ворот и ещё одно гнездо пулемётное. После захвата склада подаём сигнал. Согласны?
— Согласны, — твёрдо ответил Петров. — Белов, распределяй задачи. Оськин — снайперское прикрытие. Демченко — подрывные работы. Акимов — помощник Белова. Егоров — огневая поддержка.
Максим Акимов, до этого молча слушавший разговор, почувствовал, как учащается пульс.
– Товарищ капитан! – обратился Белов, – А у них есть линия связи?
– Да. Есть! – ответил один из партизан. – Только к ним осторожно нужно пробираться. Так как прожектора ещё у немцев.
— Отлично, — подытожил Петров. — Через десять минут выдвигаемся. Идём двумя группами: мы — с севера, партизаны — с юга. Встречаемся у ворот склада. Всем всё ясно?
— Так точно! — раздалось в ответ.
Бойцы быстро распределили боеприпасы, проверили оружие. Карпенко передал Петровым несколько трофейных гранат — «как раз для броневика». Оськин занял позицию на небольшом холме, откуда хорошо просматривались подходы к складу. Демченко подготовил заряды для подрыва ворот.
— Ну что, товарищи, — тихо произнёс Петров. — Сейчас покажем немцам, что партизаны ещё живы. И что «Победа» держит слово.
Петров со своими ребятами поползли к северной стороне склада. Земля была влажной от ночной росы, ветки цеплялись за одежду, но бойцы двигались бесшумно — каждый уже натренировался в маскировке и скрытном передвижении.
— Остановились, — тихо скомандовал Петров, когда до склада оставалось метров пятьдесят. — Белов, Оськин — вперёд, займите позицию у того кустарника. Ваша задача — подавить пулемётное гнездо на вышке. И ещё одно , которое на углу у развилки . Оськин. На тебе тоже второй. Демченко, Егоров — со мной. Будем брать ворота и броневик. Акимов — остаёшься здесь, держишь связь и прикрытие. Если что — даёшь сигнал красной ракетой.
Оставшись один, Акимов наблюдал. Как вдруг он услышал резкий хруст веток. Быстро сработал инстинкт самосохранения. Максим кувыркнулся — и в этот момент на то место, где он лежал, прыгнул нападавший.
Максим привстал и сделал подсечку. Нападавший упал на одно колено, но потом резко вскочил и хотел воткнуть нож Максиму в горло. Максим успел перехватить его руку. И вдруг… Оба застыли.
— Ты? — спросил нападавший.
Сквозь лунный свет Максим сумел его разглядеть. Это был его давний «знакомый» — Штырь, парень из их родного города.
— Штырь? Ты что тут делаешь? — выдохнул Максим.
Штырь изначально не собирался отвечать ему. Но потом решился:
— Патрулирование провожу. Я теперь против вас, гадов, иду. Я теперь не Сталину служу, а Власову. Он действительно понимающий человек. Не то, что вы, фраера конченные. Только и думаете, как на убой вести людей. А сами, суки, жируете втихаря от народа. Все, как тараканы, потом дохнут.
Максим не знал, что ему на это ответить. А Штырь ему показал запястье на котором были следы шрамов от человеческого укуса:
— Узнаёшь?
— Узнаю… — ответил Максим.
— Не хочешь должок вернуть, Страдивари? А?
— Какой должок? Ты зачем ребёнка маленького обидел? Ты у неё куклу отнял. Ещё со своими амбалами пытался мне дорогу перекрыть. Это по человечески по-твоему? Ребёнок трёхлетний при чём тут?
— Тебе не всё равно? Просто я был хозяином.
— Ты никогда им не был. Твоя мама сколько каялась, что недоглядела тебя. Ты, вроде, в самом начале войны пошёл в ополчение. А потом вон оно что — сдался немцам.
— А что мне оставалось делать? Мамку, если ты забыл, после первого авианалёта накрыло. Ей уже не помочь.
— И ты решил служить убийцам своей матери?
— Заткнись! Я вас издалека увидел, когда патрулировал дороги. На склад собрались? Хрен вам, а не склад!
— Мамка твоя, между прочим, жива.
— Чё? Чё ты сказал? Жива?
— Да. Жива.
— Чё ты мне фуфло толкаешь, фраер конченый?
— Ты же сразу в ополчение ушёл, после того, как ваш дом разрушили. А мы вечером разбирали завалы. И там мама твоя была. У неё была сломана рука. А зимой мы вместе по «Дороге жизни» ехали. Она плакала при мне и Ире. Она о тебе только и мечтала. Мечтала, что ты выживешь. И, возможно, война тебя изменит. А ты кем стал?
Штырь постепенно отпустил Максима.
— Мама… Мама… Жива… — Он резко развернулся перед Максимом и перед его носом выставил нож: — Точно жива? Поклянись!
— Зачем клясться? Я серьёзно говорю тебе. Мы в одной полуторке по Ладоге ехали. А потом на перекладных до Москвы. Она в Москве сейчас. Где, правда, не знаю, но в Москве точно.
Штырь опустил нож.
— Мама… Мамочка… — Он упал на колени и заплакал. Максим сидел рядом.
— Если бы я только мог тебя увидеть… А я… — Штырь снова закрыл руками лицо.
Максим помолчал, потом тихо сказал:
— У тебя ещё есть шанс всё исправить. Вернись к своим. К настоящим своим. К тем, кто защищает страну. К тем, кто помнит твою маму живой.
Штырь поднял заплаканное лицо:
— Как? Как я могу вернуться? Меня же расстреляют за измену…
— Штырь! Ты где там застрял? — внезапно послышался голос издалека.
— Сейчас я. Живот прихватило. Иду сейчас, — крикнул он в сторону, откуда его звали. Потом повернулся к Максиму и приставил палец к губам:
— Тихо!.. Я сейчас…
И скрылся в темноте.
Максим сидел в недоумении. Ему нужно было наблюдать за действиями командира и партизан, а тут такое навалилось, как гром среди ясного неба. Он быстро пришёл в себя и решил последовать за Штырём — чувствовал, что тот побежит предупредить охрану склада о готовящемся нападении.
Едва начал ползти, как вдруг услышал хриплый шёпот:
— Ты где, Страдивари?
Максим привстал и увидел, как Штырь поддерживает на руках обмякшее тело.
Увидев его, Штырь сказал:
— Подсоби! Давай за дерево его!
Они вдвоём утащили тело в укрытие. Когда опустили его на землю, Штырь стал снимать с него одежду.
— Что ты делаешь? — спросил Максим.
— Глупый вопрос, разведчик, — ответил Штырь, снимая штаны. — Сейчас ты временно потеряешь своё облачение. Будешь как я.
— Не понял тебя, — удивился Максим и вскинул автомат.
— Ну‑ну… — усмехнулся Штырь. — Ты вроде разведчик, подрывник и диверсант в одном лице. А не знаешь, что такое маскировка?
— Что такое маскировка, я знаю прекрасно, — ответил Максим. — А вот ты…
— А вот я вижу, что ты ещё зелёный. Может, и военный. А всё по музыке сохнешь. А я тебе скажу: твои отправились с двух сторон обложить склад, чтобы ваши сюда прикандыбали. А ведь вы ещё одного не учли. Склад под контролем пулемётных вышек — их четыре штуки. Четвёртая тщательного замаскированная. Она вплотную на углу к амбару приставлена и сеткой укрыта. Немцы хитрые. Сразу могут неладное учуять. У вас снайпер есть?
— Да, есть.
— Вот. Он успеет снять двух. И партизаны одного. Так как у них своего снайпера нет. А четвёртая пулемётная вышка, которая с запада от развилки находится, постреляет вас всех, как куропаток. И пикнуть не успеете. А так мы с тобой вдвоём её снимем.
— Странный ты человек, Штырь. То служишь оккупантам, теперь нам решил помочь?
— Да я из‑за мамы. Ты знаешь… Я верю тебе. Есть конченные фраера, а есть честные. Вот честных я больше уважаю. Так что давай. Одевайся. Со мной патрулировать будешь.
Максим постоял десять секунд, взвешивая все «за» и «против». В голове крутились мысли: можно ли доверять Штырю? Не ловушка ли это? Но что‑то в голосе бывшего хулигана звучало искренне.
Наконец он решился:
— Ладно. Но если предашь — сам знаешь, что будет.
— Не дрейфь, Страдивари! Быстро вернёшься на место своё. А я вам пригожусь, — подмигнул Штырь.
Максим стал переодеваться во власовскую форму. Она была ему немного велика, но в темноте это не так заметно. Штырь помог ему поправить ремень и пилотку.
— Теперь слушай внимательно, — тихо сказал Штырь. — Мы с тобой будем патрулировать участок у западной вышки. Как только твои пойдут на штурм, снимем пулемётчика. И осветителя с прожектора. Понял?
— Понял, — кивнул Максим. — Но меня потом под трибунал могут отдать за то, что я пост оставил. Мне сигнал нужно дать.
– Дашь! Никуда не денешься, – убеждал его Штырь. – Возьми ракетницу свою и, как только мы поймём, что склад в наших руках, Даш сигнал своим.
Они вышли из укрытия и двинулись вдоль линии охраны. Максим старался идти в ногу со Штырём, копировать его походку. Сердце билось часто, но он старался сохранять спокойствие.
У западной вышки Штырь остановился, сделал вид, что осматривает местность, и тихо шепнул:
— Всё идёт по плану. Как только услышишь хлопки — сразу стреляй в пулемётчика. Я думаю, что ты не промах. И помни: я не предам. Ради мамы.
Максим кивнул. Он посмотрел в сторону склада, где уже начали собираться группы Петрова и Карпенко. Скоро начнётся штурм. Теперь у них появился шанс — неожиданный союзник, который может спасти жизни товарищей.
Где‑то вдали уже слышался гул моторов — основные силы батальона приближались к захваченному объекту. А Максим, рядом со Штырём, ждал сигнала к действию, надеясь, что этот рискованный план сработает.
Тем временем Петров, Демченко, Оськин, Белов и Егоров подползли к воротам склада. Броневик стоял в десяти метрах — его экипаж, похоже, ничего не заметил.
— Демченко, — шепнул Петров, — заряды на колёса броневика. Егоров, прикрой его огнём, если немцы высунутся. Я займу позицию у ворот — буду контролировать подход с тыла.
Партизаны ждали сигнала от Петрова. И вдруг кто‑то из них заметил двух власовцев, неторопливо патрулирующих территорию.
— Мужики! Смотрите! Видите власовца, который пониже? — тихо указал один партизан, вглядываясь в темноту.
— Да… Да… — послышался ответ. — Это же из команды Петрова!
— Да ну? — поразился Карпенко. — Это что получается… У Петрова в отряде есть предатель?
— Чёрт. И сержанта не успеем предупредить. А он, лопух, не видит, что враг перед его носом, — пробормотал другой партизан.
— Да, странные дела вырисовываются, — хмуро произнёс Карпенко. — Вроде вместе воевали с ним. Петров сам говорил, что вместе столько рейдов проходили…
— Тихо, капитан, — остановил его один из бойцов. — Смотри… Обошли нас. Не стали к нам подходить.
— Может, этот изменник не знает, что мы здесь? — предположил кто‑то.
— Да знает, — уверенно ответил Карпенко. — Скорее всего, они сейчас пойдут и предупредят немцев о том, что склад попытаются захватить.
— Нужно держать его на прицеле, — решительно сказал партизан, поправляя ремень автомата. — Если попытается подать сигнал — снимаем без колебаний.
Карпенко молча кивнул, не отрывая взгляда от двух фигур в немецкой форме.
В этот момент Максим и Штырь завернули за угол склада. Штырь остановился, прислушался и тихо сказал:
Ждём от твоих сигналов. Если дальний пулемётчик исчезнет, значит наша очередь. А там и партизаны.
– Погоди, Штырь. Мои должны взрывчатку заложить под бронемашину.
– Не дрейфь. Всё, как по маслу пойдёт.
Тем временем отряд Петрова уже почти подошёл к воротам склада.
— Почти на месте, — тихо скомандовал Петров. — Нужно заложить взрывчатку под бронемашину. Андрей, держи пулемётчика на мушке. Если заметит — сразу снимай его.
— Есть, командир! — ответил Оськин, уже прильнув к прицелу.
— Белов, давай. Сможешь проползти к броневику? — спросил Петров.
Николай внимательно осмотрел окрестности: у бронемашины спали двое часовых.
— Спят двое у броневика. Может, и нет никого больше, — прошептал Белов.
— Отлично. Тогда сразу снимай спящих и сразу сюда приходи, — распорядился Петров.
Белов кивнул и начал осторожно пробираться к цели.
Белов взял взрывчатку и пополз к бронемашине, стоящей у ворот. Подойдя ближе, он увидел, что двое спящих — это были танкисты. Николай подполз к БМ вплотную, как вдруг ударил прожектор. К счастью, Белов успел перекатиться ближе к одному из спящих и затаиться в тени. Луч прожектора скользнул по земле и переместился на другую сторону.
Коля достал нож и бесшумно воткнул его под рёбра первому спящему. Обмякшее тело он оставил лежать возле бронемашины. Рядом был второй. И его Коля также бесшумно снял. Затем нашёл дно бензобака и аккуратно заложил туда взрывчатку, тщательно закрепив детонатор. Хотел отползти назад, но прожектор снова переместился в его сторону. Коле пришлось замереть и выждать. Луч снова ушёл в сторону — и Белов начал медленно отползать к своим.
Как вдруг на него снова упал свет прожектора.
— Ахтунг! Ахтунг! — послышались крики.
Оськин мгновенно прицелился и снял пулемётчика с первой вышки. Затем быстро переключился на вторую — ещё один выстрел, и расчёт там был подавлен. В этот момент на складе заработал тревожный сигнал — немцы подняли тревогу.
Штырь с Максимом стояли в укрытии и держали на прицеле окрестности. Как только услышали сигналы и выстрелы, тут же принялись за дело. Максим сразу снял пулемётчика с третьей вышки. А Штырь метким выстрелом убил осветителя — прожектор тут же погас, погрузив территорию в полумрак.
В эту же секунду раздался мощный взрыв. Сработала взрывчатка, заложенная Беловым. Бронемашина в мгновение превратилась в груду дымящегося, раскалённого металла. Огненный шар осветил окрестности, осколки разлетелись во все стороны.
Отряд Карпенко в этот момент снял ещё одного пулемётчика — с четвёртой вышки — и начал ползком продвигаться к складу, готовясь вступить в бой. Пока ползли, один из партизан обратился к Карпенко:
— Командир! Эти двое власовцев ликвидировали ещё одного пулемётчика и осветителя на прожекторе. Значит вышек не три, а четыре. Странная картина.
— Разберёмся, — коротко бросил Карпенко. — К складу! Быстро!
Внезапно неподалёку от места, где стояли Штырь с Максимом, подъехал мотоцикл с коляской, вооружённой пулемётом MG. Немцы сначала подумали, что это власовцы, пытающиеся помочь им, но как только увидели, что один из них пускает сигнальную ракету, тут же развернули пулемёт и открыли огонь.
— А‑а‑а‑а! — заорал Штырь и упал.
Максим тоже рухнул на землю — над его головой застучал пулемёт, пули взрыхляли землю рядом.
Мотоцикл начал разворачиваться в его сторону, явно намереваясь добить бойцов, а затем уехать, чтобы предупредить остальных немцев. Максим, прижимаясь к земле, нащупал гранату, выдернул чеку и метнул её в сторону мотоцикла.
Раздался взрыв. Мотоцикл перевернулся, из‑под него выкатился один из мотоциклистов. Максим тут же дал короткую очередь — враг замер.
Он подполз к Штырю, который стонал, зажимая рану:
— Держись, Штырь, — тихо сказал Максим. — Сейчас вытащу тебя.
Аккуратно подхватив раненого, он потащил его к укрытию — туда, где должен был находиться по плану. Штырь, стиснув зубы, пытался помогать, но кровь сочилась сквозь пальцы.
Тем временем отряд Петрова уже ворвался на территорию склада. Белов, присоединившись к группе, бросил дымовую шашку у ворот — густой белый дым начал заполнять пространство, мешая немцам прицелиться. Егоров и Демченко зачищали караульное помещение, а Петров быстро отключил сигнализацию, не смотря на то, что она уже работала во всю.
Карпенко с партизанами подошёл с юга, прикрывая фланги.
Максим дотащил Штыря обратно к тому месту, где они встретились.
— Сейчас… — запыхавшись, говорил Максим.
Он уложил Штыря возле дерева, включил фонарь и увидел страшную картину. Правый бок Штыря был раздроблен — кровь сочилась сквозь одежду, рана выглядела крайне тяжёлой. Несмотря на это, Максим быстро взял перевязочный пакет и стал перевязывать Штыря бинтом, стараясь хоть как‑то остановить кровь.
— Страдивари… — умирающим голосом сказал Штырь. — Зачем? Оставь меня… Я не заслуживаю пощады.
— Не говори так, Штырь! — строго сказал Максим. — Ты сам осознал свою ошибку. Ещё повоюем. Ты мне ещё расскажешь, как маму найдёшь. Давай, держись!
Штырь слабо улыбнулся, сжал руку Максима:
— Спасибо, Страдивари. Если выживу… я… я стану другим.
В это время на складе шла зачистка. К группе Петрова присоединились партизаны. Один из партизан погиб, ещё один был ранен.
— Мирона убили, товарищ капитан! — подбежал к командиру один из партизан. — Меня зацепило.
— В укрытие иди! — приказал Карпенко.
Петров подбежал к Карпенко:
— Капитан! У тебя есть потери?
— Один убит. Один ранен, — хмуро ответил Карпенко.
— Нужно, чтобы с южной стороны на пулемётные вышки кто‑то встал. Наши скоро должны подойти. Акимов как раз сигнал дал.
— Сейчас. Горохов! Мелин! На вышку! Бегом! – потом повернулся к Петрову и сказал, – Акимов твой с власовцем одним спелся.
— Чего? — ужаснулся Петров.
— Того! — ответил ему Карпенко. — Сами видели, когда лежали и ждали сигнала от вас. Он в форме власовской щеголял. Правда, помогли снять одного пулемётчика с вышки и осветителя с прожектора.
У Петрова чуть глаза из орбит не полезли, когда он это услышал. Потом он спросил:
— Ты видел, куда они пошли?
— Там мотоцикл подъехал. И срезал одного власовца. Второй гранату кинул — мотоцикл взорвался. А потом один второго потащил в то место, откуда пришли.
— Чёрт. Как такое может быть?
— Всё может быть, сержант. Сколько у нас предателей в отряде были. Хотя бок о бок воевали. Недавно опять потеряли людей. И осталось семь. А сейчас шесть.
— Командир! — крикнул Костя. — Кажись, наши!
Петров посмотрел в бинокль. Точно — наши. Танки ровным строем шли вместе с пехотой.
— Иди, сержант, к Акимову. Мы встретим твоих. Потом возвращайтесь, — распорядился Карпенко.
— Отделение! — громко скомандовал Петров. — За мной, к Акимову!
Бойцы двинулись в сторону, где укрывались Максим и Штырь. Через несколько минут они уже были на месте.
— Акимов! — окликнул Петров. — Что тут у вас?
Максим поднял голову:
— Товарищ сержант, Штырь тяжело ранен. Он помог нам — предупредил о четвёртой вышке, отвлек внимание охраны. Без него мы бы потеряли больше людей.
Петров присел рядом, внимательно посмотрел на Штыря:
— Так это он? Тот власовец?
— Да, — кивнул Максим. — Но он перешёл на нашу сторону.
– Максим! Ты понимаешь, что ты оставил свой пост? Что из‑за этого ты себя и нас под трибунал подставляешь? — строго спросил Петров.
— Понимаю, командир, — тихо ответил Максим.
— Откуда вообще этот власовец взялся? — спросил Белов.
— Это тот самый, про которого я вам рассказывал, — тот, что мне скрипку сломал, а у сестры украл куклу, — пояснил Максим.
— Значит, это он и есть?
— Да.
— Мамка моя потом бабкины серьги продала и купила ему новую скрипку, — с трудом проговорил Штырь.
— Расскажи теперь, как ты до такой жизни докатился? — спросил Белов, глядя на раненого.
Штырь тяжело вздохнул и начал рассказывать:
— Меня в октябре 1941‑го взяли в плен. А служить я пошёл только год назад. Нас хуже, чем собак бездомных держали. Кормили раз в два дня, били за малейшую провинность. Обещали, что если перейду на их сторону — будет еда, одежда, возможность вернуться домой… Я сломался. Думал, что так смогу выжить и, может, когда‑нибудь сбежать. Но всё глубже увязал…
— И ты пошёл воевать за тех людей, которые твою маму чуть на тот свет не отправили? За то, чтобы жизнь слаще стала? Ты о чём думал, когда ушёл служить Власову? — с горечью спросил Демченко.
— Я не сразу понял, куда попал, — прошептал Штырь. — Мне, как и всем жить хотелось. Чтобы ни голода, ни тоски не знал. Вырваться уже не мог.
— Действительно интересный путь ты себе выбрал, — покачал головой Петров. — А ты, Максим, подчинился ему.
— Товарищ сержант! — оправдывался Максим. — Если бы Штырь не предупредил о четвёртой замаскированной пулемётной вышке, что она весь обзор может захватить, вас бы уже не было. А мы помогли вам избежать гибели. Как бы я отсюда достал его? У Андрея попросить винтовку? Нет. Поэтому я маскировался под власовца.
— Командир! — говорил всё тяжелее Штырь. — Доберётесь до Перекопа… Там осторожнее будьте. Бромный завод заминирован. Поэтому аккуратнее там, не подорвитесь. В здании бывшего горисполкома расположен штаб. В подвале есть архив, где лежат списки тех, кто пошёл служить Власову и немцам. Рядом школа, которую переоборудовали в казарму для власовцев.
— Кто ваш начальник? — спросил Петров.
— Сыромятников Василий Иванович. Бывший полковник Красной армии. Та ещё гнида.
– Тот, что без вести пропал при обороне Севастополя летом 42-го, – пояснил Карпенко.
– А!.. — Штырь начал медленно угасать.
— Штырь! Держись! — крикнул Максим, сжимая его руку.
— Как тебя звать‑то на самом деле? — спросил Петров.
— Антон… Антон Кривцов… Слышь, Страдивари? — обратился он к Максиму. — Если маму мою встретишь, то попроси прощения за меня. Я плохой сын. Я её, получается, предал. И Родину. Я осознал… Но поздно. Я заслужил такую участь… Просто передай ей, что я её люблю и это…
Не успел Штырь договорить. Его голова упала на руки Максиму. Тот провёл пальцем по его лицу и закрыл ему глаза. Навсегда.
— Не огорчайся, Максим, — похлопал его Белов по плечу. — Он тебе ни друг, ни враг. Тем более, видишь, он сам себе такую жизнь выбрал. За что и поплатился.
— Собаке — собачья смерть, — подхватил Костя.
— Сейчас он не как собака поступил, — возразил Максим. — Он предупредил меня. И мы с ним сделали дело.
— Всё равно тут ему бы всё равно никто не был бы рад, — вздохнул Петров. — Его бы затаскали по отделам. А потом в лагерь бы направили. А так, считай, кровью искупил вину. И информации сколько дал. Ладно.
— Командир, — обратился Максим, — может, похороним?
За лесом уже послышались первые выстрелы.
— Кажись, наши полностью овладели складом, — сказал Андрей, посмотрев в оптику. — О! И немчура на подходе. Только шиш им с маслом, а не склад.
Над их головой пролетели советские бомбардировщики.
— Едут бомбить Перекоп? — спросил Максим.
— Наверное, — ответил Петров. — Так, всё. Быстро идём к нашим. Нужно комбату доложить. Надеюсь, Карпенко уже там у него.
Бойцы быстро собрались. Белов и Демченко аккуратно накрыли тело Антона Кривцова плащ‑палаткой. Петров отметил место на карте — позже сюда вернутся, чтобы достойно похоронить павшего.
Отделение «Победа» двинулось к складу, где уже вовсю кипела работа: партизаны и бойцы Петрова организовывали оборону, распределяли захваченные боеприпасы, оказывали помощь раненым.
Максим шёл молча, думая о словах Штыря. Он пообещал себе, что, если выживет и война закончится, найдёт его мать и передаст ей последние слова сына.
Над складом развевался красный флаг. Вдалеке уже слышался гул танков — основные силы подтягивались к новому рубежу. Впереди был Перекоп, а за ним — полное освобождение Крыма.
Примечание:
Севастополь был полностью освобождён 9 мая 1944 года — ровно за год до Победы (9 мая 1945 года).
Город героически оборонялся в два периода:
Первая оборона (30 октября 1941 года — 4 июля 1942 года) длилась 250 дней. Несмотря на мужество защитников, из‑за превосходства сил противника, нехватки боеприпасов и проблем с снабжением город был вынужденно оставлен советскими войсками 4 июля 1942 года.
Освобождение произошло в ходе Крымской наступательной операции (8 апреля — 12 мая 1944 года). Штурм Севастополя начался 5 мая 1944 года, а к 9 мая город был полностью очищен от немецко‑фашистских захватчиков. Таким образом, решающая фаза освобождения Севастополя заняла около 5 дней интенсивного штурма, а вся операция по освобождению Крыма — чуть более месяца.