Неделя между собраниями клуба превратилась для Элис в череду странных, выбивающих из колеи открытий.
Во-первых, она обнаружила, что больше не может вязать обычной пряжей. Вернее, могла, но это было все равно что пересесть со спортивного автомобиля на детский трехколесный велосипед. Мохеровые носочки, которые она начала для интернет-заказа, выходили ровными, теплыми, но совершенно... пустыми. Мертвыми. Ей не хватало того электрического покалывания, того ощущения живого тока, который дарила рубиновая пряжа миссис Хаттон.
Клубок, подаренный старушкой, лежал в ящике прилавка. Элис запретила себе к нему прикасаться. Что-то подсказывало ей, что эту пряжу нельзя тратить на обыденные вещи, что она предназначена для чего-то важного.
Во-вторых, она начала замечать странности в своем отражении. Нет, она не стала прозрачной и не обзавелась клыками. Но в уголках глаз, если долго всматриваться в зеркало при тусклом свете, ей мерещилось золотистое свечение. Такое же, как то, что она видела в исправленной петле шарфа. Словно внутри нее теперь горел крошечный, едва тлеющий уголек чужой магии.
В-третьих, объявился бывший.
Марк написал в среду вечером, как раз когда Элис закрывала магазин. Короткое сообщение в вотсапе: «Привет, как ты? Давно не виделись. Может, кофе?»
Элис уставилась на экран телефона с такой яростью, что Азатот, спавший на подоконнике, поднял голову и настороженно мяукнул.
Марк. С которым она прожила три года. Который ушел полгода назад, оставив записку на кухонном столе: «Я больше так не могу. Прости». Который даже не попрощался. И вот теперь — «может, кофе?», словно ничего не случилось.
В прежние времена Элис расплакалась бы. Или написала бы длинное, полное упреков сообщение. Или, что еще хуже, согласилась бы на кофе.
Но сегодня она сделала другое.
Она достала из ящика клубок рубиновой пряжи. Взяла спицы. И, не зажигая света, в полумраке книжного магазина, начала вязать.
Она вязала и думала о Марке. О том, как он пах — цитрусовым одеколоном и сигаретами. О том, как он смеялся — чуть снисходительно, когда она рассказывала о своих мечтах открыть книжный. «Это не бизнес, Элис, это хобби. Ты прогоришь». О том, как он ушел в ночь, а она сидела на кухне и смотрела на записку, пока буквы не начали расплываться.
Рубиновая нить темнела с каждой минутой. Из алой она становилась бурой, потом почти черной. Спицы в руках Элис нагрелись до неприятной температуры, но она не могла остановиться. Петли сменяли друг друга, наращивая полотно, и вместе с ними из нее выходил гнев — старый, застоявшийся, как гной в незажившей ране.
Очнулась она только через час. Перед ней лежало вязаное полотно. Оно было уродливым. Не в смысле кривизны петель — технически все было идеально. Но сам материал источал такую тяжелую, удушливую энергию, что Элис физически ощущала давление в груди, просто глядя на него.
— Господи, — прошептала она, бросая связанное на прилавок. — Что же я наделала?
Телефон снова пискнул. Новое сообщение от Марка: «Элис? Ты тут?»
Дрожащими руками она набрала ответ: «Не пиши мне больше. Никогда». И заблокировала номер.
Стало легче. Гораздо легче. Словно она не просто заблокировала бывшего, а вырвала из груди ядовитую занозу, сидевшую там месяцами. Полотно на прилавке запульсировало черным и... осыпалось пеплом.
Элис отшатнулась, прижимая ладонь ко рту. Пряжа, та самая драгоценная рубиновая пряжа, превратилась в горстку серого, холодного пепла. Она уничтожила ее своим гневом. Испортила.
— Черт, — выдохнула она. — Миссис Хаттон меня убьет.
Остаток недели прошел спокойнее. Элис больше не прикасалась к магическому вязанию. Она сосредоточилась на магазине: провела инвентаризацию, заказала новинки, даже продала редкое издание «Дракулы» с иллюстрациями Бехчета молчаливому мужчине в темном пальто, который показался ей смутно знакомым. Только когда он ушел, она поняла, что он ни разу не моргнул за все время разговора. Впрочем, после знакомства с вампирским клубом такие мелочи ее уже не удивляли.
В пятницу она спустилась в подвал ровно в восемь — на час раньше назначенного, как и просил Константин. Пароль все еще был прежним. Фред, стоявший на посту, улыбнулся ей, как старой знакомой, и даже предложил леденец из банки на столике.
— Кровяной, — уточнил он с гордостью. — Сам делаю. Натуральный апельсиновый сок, желатин и капелька О-положительной. Хочешь?
— Спасибо, я воздержусь, — Элис вежливо отказалась.
В главном зале было пусто и тихо. Только в углу горел тусклый светильник, выхватывая из темноты фигуру Константина. Он сидел на своем «троне» с высокой спинкой, но не вязал. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на огонь в электрическом камине.
При свете дня (вернее, ночи) он казался старше. Его бледное лицо осунулось, под глазами залегли тени, которых не было неделю назад. Но когда он повернулся к Элис, его взгляд был по-прежнему острым и внимательным.
— Вы рано, — сказал он. — Это хорошо. Я хотел поговорить с Вами до прихода остальных.
— Я тоже хотела поговорить, — Элис присела на краешек дивана и выложила все как на духу: про вязание, про гнев, про то, как драгоценная пряжа осыпалась пеплом.
Она ожидала осуждения. Возможно, гнева. Но Константин только кивнул с задумчивым видом.
— Вы случайно открыли боевую магию, — сказал он. — То, чему я собирался учить Вас через месяц, не раньше. Гнев и боль — сильнейшие катализаторы. Они преобразуют пряжу в проклятие. Если бы Вы отправили то вязаное полотно Марку, а не просто думали о нем, он бы заболел. Возможно, умер.
Элис похолодела.
— Я не хотела...
— Знаю. Поэтому лоскут рассыпался. Ваше подсознание не позволило Вам стать убийцей. Это хороший знак. Очень хороший.
Он поднялся и подошел к стеллажу с пряжей. Долго перебирал мотки, пока не нашел нужный. Этот клубок был странного цвета — серебристо-серый, с вкраплениями белого и черного, как зимнее небо перед снегопадом.
— Держите, — он протянул его Элис. — Это пряжа для защитных чар. Особая смесь: лунная шерсть, добытая из облаков в полнолуние, и нить паутины. Очень прочная. Из нее Вы будете вязать свой первый настоящий артефакт.
— Артефакт?
— Амулет. Оберег. Назовем это «шарфом отражения». Он должен быть достаточно длинным, чтобы обернуть вокруг шеи, и достаточно узким, чтобы носить под одеждой. Когда закончите, он сможет отразить одно смертельное заклинание или удар. Один раз. Потом рассыплется, как тот лоскут.
Элис взвесила клубок в руке. Он был невероятно легким, почти невесомым, но при этом от него веяло силой — сдержанной, спокойной, как от старой крепостной стены.
— Почему Вы учите меня этому? — спросила она вдруг. — Я — человек. Обычная женщина. Вы говорите, что я эмпат, проводница душ, но... я даже не знаю, верю ли во все это до конца.
Константин помолчал. Затем подошел к ней почти вплотную и взял за руки — впервые без перчаток. Его ладони были сухими и прохладными, а на тыльной стороне правой руки Элис отчетливо увидела тот самый знак — шрам в виде сложного вязаного узла.
— Я учу Вас, — медленно произнес он, — потому что Вы — единственная, кто может спасти нас.
— От чего?
— От охотников. — слово упало, как камень в воду. — Они существуют, Элис. Они не миф, не страшилка для юных вампиров. Орден Серебряной Иглы. Они охотятся на таких, как мы, уже пять столетий. Их цель — полное истребление магических существ. И недавно... они активизировались.
Он отпустил ее руки и отвернулся к камину. Пламя — ненастоящее, электрическое — отбрасывало пляшущие тени на его лицо.
— Две недели назад пропала одна из наших. Агнес Винтер. Ей было всего восемьдесят лет — для вампира это юность. Она вышла из клуба в пятницу и не дошла до дома. Мы нашли только клубок ее пряжи на мостовой. Весь в крови.
Элис почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила газетную заметку, которую видела в понедельник: «Нападение в районе Блумсбери: женщина госпитализирована с колотыми ранами». Она тогда не придала значения.
— Серебряные иглы, — тихо сказала она. — Буквально?
— Буквально. Серебро — единственный металл, который оставляет на нашей коже незаживающие ожоги. Охотники используют спицы из чистого серебра. Вяжут ими? Нет. Убивают.
Элис сглотнула. Ей вдруг стало очень холодно, несмотря на тепло камина.
— Почему Вы думаете, что я могу вас спасти?
— Потому что Вы — человек, — Константин повернулся, и в его глазах горел опасный, лихорадочный огонь. — Вы можете ходить там, где мы не можем. Вы можете задавать вопросы, не вызывая подозрений. Самое главное — Вы эмпат, Вы чувствуете ложь. Охотники маскируются под обычных людей. Но Вы... Вы можете почувствовать их намерения. Вам нужно только прикоснуться к человеку и задать вопрос.
— Это безумие, — прошептала Элис. — Вы хотите, чтобы я была шпионом? Я не готова. Я даже шарф до конца не довязала.
— Поэтому мы и начнем с шарфа, — Константин мягко, но настойчиво вложил ей в руки лунный клубок и спицы. — Узор «отражение» — это чередование трех петель: лицевая, изнаночная, скрещенная. К утру Вы должны связать хотя бы десять сантиметров. Это Ваш экзамен.
Он уже собирался отойти, когда Элис схватила его за рукав.
— Подождите. Если я соглашусь помочь вам... что я получу взамен?
Вопрос прозвучал резче, чем она хотела. Но Элис уже поняла: этот мир не терпит бескорыстных дураков. Здесь за все нужно платить.
Константин посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Затем наклонился так близко, что она снова почувствовала тот самый запах — ночной лес, старые книги и что-то еще, сладковатое и опасное.
— Я научу Вас вязать судьбу, — сказал он. — Настоящую судьбу, не просто эмоции. Вы сможете исцелять безнадежно больных. Вы сможете связать амулет, который защитит от любой беды. Вы станете самой могущественной ведьмой Лондона. Если выживете.
— А если я откажусь?
— Тогда Вы просто вернетесь в свой книжный магазин. Будете продавать детективы и вязать носочки на заказ. И однажды, лет через пятьдесят, умрете, так и не узнав, на что были способны на самом деле.
В зале повисла тишина. Потом скрипнула дверь, и в подвал начали спускаться остальные члены клуба: миссис Хаттон с догом, Фред с новым мотком ярко-розовой пряжи (видимо, для следующего пледа), Вивьен с коробкой шоколадных конфет, которые она предлагала всем, не предупреждая о содержании крови.
Элис спрятала лунный клубок в сумку и села на свое обычное место. Шарф отражения. Экзамен. Охотники. Все это кружилось в голове, как пестрый хоровод.
Но когда она взяла спицы и начала вязать — лицевая, изнаночная, скрещенная — в голове вдруг стало кристально ясно.
Она сделала выбор. И этот выбор почему-то ощущался как самый правильный в ее жизни.
Продолжение следует...