— Ты это сейчас серьёзно говоришь? — Нина стояла у плиты с половником в руке и смотрела на сына так, будто впервые видела взрослого мужчину, который пришёл к матери не в гости, а на осмотр имущества. — Ты приехал в субботу утром, привёл свою мать и жену, и теперь все втроём объясняете мне, что мой дом мне больше не нужен?
— Мам, не начинай с этого тона, — Олег снял мокрую куртку и бросил на стул. — Мы не отбираем. Мы предлагаем нормальное решение. Дом старый, участок дорогой, тебе одной это зачем?
— А тебе зачем?
— У меня ипотека, дети, Света на нервах. Банк не будет ждать, пока ты насладишься наследством.
— Как красиво. Я, значит, наслаждаюсь, а вы страдаете.
Из коридора вошла Лариса Павловна, бывшая свекровь Нины. Маленькая, сухая, с вечной сумкой лекарств и таким лицом, будто весь мир задолжал её сыну компенсацию за рождение.
— Нина, не язви. Мы семья. В семье помогают.
— Лариса Павловна, мы с вашим сыном развелись пять лет назад.
— Развелись они, — фыркнула она. — Бумажка. Тридцать лет прожили, детей подняли, а теперь она свободная птица. Прямо чайка над мусорным баком.
— Мам, хватит, — Олег устало потёр лицо.
— Нет, пусть говорит, — Нина выключила газ. — Мне даже интересно, как далеко сегодня зайдёт семейная нежность.
Светлана, невестка, стояла у окна в дорогом пуховике и явно пыталась выглядеть спокойной.
— Нина Андреевна, мы не враги. Но надо реально смотреть на вещи. Дом в пригороде, участок десять соток. Риелтор сказал, можно быстро продать. Вам купить однушку в новом доме, а остаток пустить на закрытие части нашей ипотеки. Олег перестанет дёргаться, дети перестанут слушать наши скандалы.
— Риелтор уже сказал? — Нина медленно повернулась к сыну. — То есть ты не просто фотографии показывал. Ты уже оценивал мой дом?
— Я хотел понимать рынок.
— А я хочу понимать, когда ты успел стать рынком вместо сына.
Лариса Павловна стукнула зонтом об пол.
— Не перегибай. Дом тебе достался случайно. Тётка умерла, завещание написала — повезло. А Олег всю жизнь вкалывает.
— Я за этой «случайной» тёткой два года судно выносила, уколы ставила и ночью скорую вызывала. Вы в это время звонили только спросить, не оставила ли она мне варенье.
— Не сочиняй.
— Я бы сочинила что-нибудь приятнее.
Олег сел за стол.
— Мам, ты не понимаешь. Света сказала, если мы не разберёмся с долгами, она уйдёт с детьми. Ты хочешь, чтобы у меня семья развалилась?
— А ты хочешь, чтобы я ради твоей семьи осталась без последнего угла, который получила не за терпение?
— Ну началось. Опять про твою тяжёлую жизнь.
— Мою тяжёлую жизнь вы вспоминаете только тогда, когда надо объяснить, почему я обязана быть щедрой.
В прихожей хлопнула дверь. Нина вздрогнула. В кухню вошла Варя, её дочь от первого брака, тридцать два года, бледная, с папкой под мышкой.
— Мам, не злись. Меня Олег позвал. Сказал, ты опять всё воспринимаешь как нападение.
— Опять. Отлично. Я у вас уже не мать, а тревожная сигнализация.
— Я не за Олега, — быстро сказала Варя. — Я за здравый смысл.
— Когда дети приходят к матери с папкой, здравый смысл обычно уже нанял юриста.
Варя открыла папку.
— Мам, я поговорила с юристом на работе. Если ты просто продашь дом, будет налог. Можно оформить дарение на нас с Олегом, а потом уже решать. Формально дом останется в семье.
Нина медленно поставила половник в раковину.
— В семье. То есть у меня его уже нет?
— Мам, не передёргивай.
— Я не передёргиваю, Варя. Я слушаю. Очень полезное занятие, когда родные люди делят тебя при тебе.
В пятьдесят два года Нина впервые поняла: самые близкие иногда приходят не за тобой, а за твоими квадратными метрами.
Лариса Павловна оживилась:
— Вот дочь правильно говорит. Молодым надо помогать. А ты одна в этом доме что будешь делать? Крапиву гладить?
— Посажу помидоры. Они хотя бы не требуют переписать на них участок.
Светлана вздохнула.
— Нина Андреевна, у нас дети. Артём в десятом классе, у Маши кружки. Мы не шикуем.
— А когда вы брали трёшку в ипотеку, вы со мной советовались?
— Вы сами помогали с первым взносом.
— Помогала. Потому что Олег пришёл ко мне с лицом сироты у банкомата.
Олег резко поднял голову:
— Ты всегда попрекаешь.
— Нет. Я просто заметила, что моя помощь у вас каждый раз превращается в новую обязанность.
Варя вдруг сказала тише:
— Мам, мне тоже нужна доля.
Нина посмотрела на неё внимательнее.
— Вот теперь ближе к правде.
— Я развожусь с Сергеем.
— С каких пор?
— С весны. Он говорит, что квартира его, потому что ипотеку платил он. Смеётся: «Куда ты пойдёшь? К маме в домик с грибком?» Мне нужен свой угол, мам. Я больше не могу жить так, будто меня терпят.
Нина села. Не потому что стало мягче, а потому что ноги внезапно стали чужими.
— И ты решила, что лучший способ уйти от мужа — прийти с братом, его женой и моей бывшей свекровью и прижать меня к стене?
— Я не хотела давить.
— Хотела. Просто думала, что у тебя на это есть уважительная причина.
Варя вспыхнула:
— А мать не должна помочь дочери?
— Должна. Только помощь — это не когда дочь говорит: «Мам, отдай мне часть своей старости, а то мой муж хам».
Олег встал.
— Мам, ты жестокая.
— Нет, Олег. Я впервые за много лет точная.
Лариса Павловна наклонилась к Нине:
— Зря ты так. Дом ещё проверить надо. Старуха твоя была уже не в себе. Мало ли как завещание писали.
На кухне стало тихо.
— Повторите, — сказала Нина.
— А что? Все знают, ты к ней зачастила перед смертью. То супчик, то лекарства, то нотариус. Очень удобно.
— Она была моей тёткой.
— Дальней роднёй. А Олег тебе сын. Ближе не бывает.
— Ближе не бывает, когда приходит чай пить. А когда приходит за домом, расстояние сразу видно.
В этот момент зазвонил телефон. Нина посмотрела на экран: «Сергей Михайлович, нотариус». Включила громкую связь, сама не понимая зачем.
— Нина Андреевна, добрый день. Извините, что в выходной. У нас по дому Антонины Степановны возник вопрос. К вам не обращался Виктор Борисович Журавлёв?
— Нет. Кто это?
— Мужчина утверждает, что последние годы жил с вашей тётей гражданским браком и имеет расписку на половину дома. Я бы попросил вас ничего не подписывать до понедельника.
Олег побледнел.
— Какая ещё расписка?
Светлана прошептала:
— Только этого не хватало.
Лариса Павловна торжествующе вскинула подбородок:
— Я же говорила! Мутное наследство!
Нина отключила телефон и посмотрела на всех.
— Ну что, семья, банкомат временно не работает.
Варя схватилась за папку.
— Мам, надо срочно оформить на нас, пока он не подал в суд.
— Варя, ты сейчас себя слышишь?
— Я слышу, что мы можем потерять дом!
— Мы? Ты уже вошла в собственники через запятую?
Олег подошёл ближе.
— Мам, надо действовать быстро. Если этот Журавлёв аферист, мы должны защититься.
— Интересно. Пять минут назад дом был моей лишней обузой, а теперь «мы должны защититься».
Светлана вдруг сказала резко:
— Вы умеете только жалить. Олег поэтому от вас и ушёл.
Нина медленно повернулась к ней.
— Олег ушёл не поэтому. Олег ушёл, потому что я однажды пришла с ночной смены и нашла в ванной чужую тушь.
Светлана застыла.
— Какую тушь?
Олег рявкнул:
— Это было двадцать лет назад!
— А развод был пять лет назад, — спокойно сказала Нина. — Я просто долго путала терпение с семьёй.
— Олег, какую тушь? — повторила Светлана.
— Света, это старьё. Она специально сейчас вытаскивает.
— Нет, милый. Старьё — это сервант. А измена, про которую жена узнаёт у свекрови на кухне, — это свежий продукт.
Лариса Павловна зашипела:
— Не слушай её. Она всю жизнь моего сына грызла.
— Вашего сына я кормила, лечила, вытаскивала из кредитов и прикрывала перед детьми, когда он не приходил ночевать, — Нина сказала это без крика. — А грызла я себя. Очень удобно, между прочим. Никто не жалуется.
Слова «мы же семья» прозвучали в тот день так, как обычно звучит фраза «подпишите здесь».
Варя тихо сказала:
— Мам, я не знала.
— Ты не хотела знать. Это разные вещи.
— Неправда! Ты никогда ничего не рассказывала. Папа ушёл — ты молчала. Олег изменял — ты молчала. Бабушка тебя унижала — ты молчала. А теперь вдруг стала железной и бьёшь всех подряд.
Это попало точнее, чем всё остальное.
Нина выдохнула.
— Да. Молчала. Думала, дети вырастут и сами всё поймут. Не поняли. Значит, молчала зря.
В дверь позвонили. Два коротких звонка, как будто человек не просил, а требовал.
Светлана нервно усмехнулась:
— Может, ещё риелтор приехал? Для полноты балагана.
Нина открыла дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти в серой куртке, с пакетом из «Пятёрочки» и жалким букетом мокрых хризантем. Нина узнала его не сразу. Потом будто воздух кончился.
— Андрей?
Варя вышла в коридор и побелела.
— Папа?
Андрей снял шапку.
— Здравствуй, Варя.
— Ты умереть не мог где-нибудь подальше? — спросила она ровно.
Он кивнул, будто ждал именно этого.
— Мог. Не получилось.
Олег хмыкнул:
— Прекрасно. День бывших мужей и сомнительных наследников.
Нина сжала ручку двери.
— Андрей, сейчас не время.
— Я знаю. Но мне надо сказать про дом. Виктор Журавлёв — не гражданский муж твоей тётки. Он аферист. Я его знаю.
Все замолчали.
— Откуда? — спросила Нина.
— Я два года работал у него водителем. До инфаркта. Он скупает старые дома у наследников. Приносит липовые расписки, пугает судами, давит на тех, кто внутри семьи уже перегрызся. Так дешевле.
Лариса Павловна перекрестилась.
— Господи, криминал какой-то.
— Не криминал, — Андрей горько усмехнулся. — Недвижимость без галстука.
Варя шагнула к нему:
— Ты зачем пришёл? Помочь маме или опять занять денег?
— Заслужил, — сказал Андрей тихо.
— Нет, ответь. Ты двадцать шесть лет звонил мне на день рождения через раз. Алименты платил так, будто бросал монетки в фонтан. А теперь пришёл с цветами и тайной? Красиво. Почти сериал, только у нас линолеум вспучился.
— Варя, хватит, — сказала Нина.
— Нет, мам. Сегодня все правду говорят, да? Папа, ты ушёл потому, что мама была плохая? Или потому что у тебя были друзья, бутылка и вечное «мужику надо отдохнуть»?
Андрей выдержал её взгляд.
— Потому что я был трусом. Моя мать сказала, что Нина мне не пара, а я решил, что проще уйти, чем защищать жену. Потом пил. Потом было поздно.
— Поздно — удобное слово. Как старый чек: вроде есть, а предъявить нельзя.
— Да.
Андрей поставил пакет на пол и достал папку.
— Нина, здесь копии. Судебные решения, объявления, фамилии. Журавлёв уже не первый раз так делает. У меня есть знакомый участковый, он поможет оформить заявление. Дом не продавай и никому не дари. Особенно родным.
Нина посмотрела на своих детей, на бывшую свекровь, на невестку, на первого мужа с мокрыми хризантемами.
— Слышали? Даже бывший алкоголик оказался разумнее семейного совета.
Лариса Павловна взвизгнула:
— Да как ты смеешь!
— Смею. Дом мой.
Дом был не стенами и не землёй, а последней границей, за которой Нина наконец перестала быть удобной женщиной.
Олег покраснел.
— То есть ты выбираешь дом вместо сына?
— Нет. Я выбираю себя вместо твоего кредита.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Я много о чём жалею. Что не развелась раньше. Что позволяла вашей матери командовать на моей кухне. Что детям объясняла жизнь поступками, а не словами. Но о том, что не отдала вам дом, жалеть не собираюсь.
Светлана вдруг сказала:
— Олег, поехали.
— Ты тоже против меня?
— Я против того, чтобы наша семья держалась на продаже чужого дома. И ещё я хочу дома услышать историю про тушь. Полную, без сокращённой версии для ипотечных страдальцев.
— Света…
— Не трогай меня.
Лариса Павловна схватила сумку.
— Олег, идём. Пусть сидит одна в своём дворце с плесенью.
Нина открыла дверь шире.
— Спасибо, напомнили. Куплю средство.
Олег остановился у порога.
— Мам, Варя хотя бы не виновата.
Варя резко ответила:
— Не спасай меня, папочка номер два.
— Я не папочка.
— Вот именно.
Они ушли. Дверь хлопнула. В квартире стало тихо и почему-то тесно от тех, кто остался.
Светлана задержалась в коридоре.
— Нина Андреевна… я не умею красиво извиняться. Я правда думала, что вы просто жадничаете. Олег говорил, вы всех держите за горло.
— А вы поверили, потому что вам так было выгоднее.
— Да. Наверное. Мне страшно. Моя мать после развода осталась без жилья, я всю жизнь боюсь повторить. Вот и пошла давить.
— Страх не делает человека правым. Только громким.
— Сегодня поняла.
Она ушла. Варя села на табурет, папку положила на колени.
— Мам.
— Что?
— Я всё равно развожусь.
— Правильно.
— Мне страшно.
— Нормально.
— Ты мне поможешь?
— Да. Но не долей.
Варя подняла глаза.
— А чем?
— Поедем к твоему юристу. Поднимем платежи, переписку, кто что платил. Ты не первая женщина, которую муж пугает фразой «тебе идти некуда». Это не закон, это понты в домашних тапках.
Варя закрыла лицо руками.
— Я думала, ты скажешь: сама виновата.
— Хотела. Но передумала.
— Почему?
— Потому что сегодня у меня поздний праздник взросления. Шумный, мерзкий, зато полезный.
Андрей неловко кашлянул.
— Я пойду.
Нина посмотрела на букет.
— Зачем цветы?
— Не знаю. Купил по дороге. Глупо.
— Очень. Я хризантемы терпеть не могу.
— Ты любила астры.
— Уже нет. Теперь я люблю, чтобы у меня спрашивали.
Иногда второй шанс начинается не с любви, а с того, что человек впервые не требует места в твоей жизни.
Андрей кивнул.
— Тогда спрошу. Можно я в понедельник поеду с тобой к нотариусу? Не как муж. Не как отец года. Как свидетель, который знает эту мразь.
Нина молчала. Варя смотрела на неё, будто ждала приговора.
— Можно. Но без героизма. Мужчины любят одним красивым жестом исправлять двадцать лет грязи. Потом всё равно женщине мыть пол.
— Понял.
— Не понял. Но запиши.
В понедельник Журавлёв пришёл к нотариусу в пальто цвета мокрого асфальта и с лицом человека, которому уже мысленно принадлежит чужая земля.
— Нина Андреевна, зачем этот цирк? Мы могли договориться по-хорошему.
— Мы уже договорились, — сказала Нина. — Я вам ничего не должна.
— У меня расписка Антонины Степановны.
Андрей положил на стол папку.
— И ещё три такие же расписки от других покойных старушек. Почерк один. Ошибки одни. Даже запятая пропущена в одном и том же месте. Ленитесь, Виктор Борисович.
Журавлёв посмотрел на него и на секунду потерял хозяйский вид.
— А ты откуда вылез?
— Из твоего бардака.
Нотариус поднял ладонь.
— Господа, без перепалки. Нина Андреевна, рекомендую заявление в полицию и обеспечительные меры. Дом пока не трогать.
— Я и не собиралась.
Журавлёв наклонился к Нине.
— Вы не понимаете, с кем связались.
— Понимаю. Сегодня утром связалась с сантехником, который взял четыре тысячи за кран. После этого вы меня не пугаете.
Варя прыснула, Андрей отвернулся к окну. Журавлёв ушёл без прежней уверенности.
Через месяц стало известно, что пострадавших у него несколько. Дом Нины поменял замки, получил камеру у калитки и новый стол в большой комнате. За этим столом Варя заполняла бумаги на развод.
— Мам, Серёжа написал: «Без меня ты никто».
— Ответь: «Обсудим в суде».
— Скучно.
— Зато полезно.
— Ты изменилась.
— Нет. Просто перестала переводить чужую наглость на язык приличия.
Светлана иногда приезжала за советом. Нина сначала напрягалась, потом привыкла. Олег присылал длинные сообщения: «Ты разрушаешь мою семью», «Света стала как ты», «Мать должна мирить». Нина отвечала коротко: «Психолог. Юрист. Работа. Выбирай любое взрослое слово».
Лариса Павловна однажды явилась к калитке с пакетом яблок.
— Это тебе. Не думай, что я мириться.
— И вы не думайте, что я открывать.
— Нина, Олег совсем плохой.
— Врач смотрел?
— Причём тут врач? Душа у него болит.
— Для души тоже есть специалисты. Но вы всю жизнь лечите её чужими квартирами.
— Ты жёсткая стала.
— Поздно, но качественно.
— Он же сын тебе.
— А я ему мать, а не ипотечная программа с человеческим лицом.
Свекровь ушла, оставив яблоки у калитки. Нина сварила компот и сказала сама себе: «Не отравлены — уже хорошо». Потом рассмеялась.
Андрей держался осторожно. Не звонил ночью, не называл её Ниночкой, не вспоминал, как им когда-то было «хорошо». Приезжал по делу: отвезти заявление, починить забор, вынести старый диван. Нина платила ему за работу.
— Ты не обязана, — говорил он.
— Вот именно. Поэтому плачу.
— А если я хочу помочь?
— Бесплатная мужская помощь часто потом выставляется с процентами.
— Я не буду.
— Все так говорят до первого обиженного: «Я для тебя столько сделал».
Он замолчал.
— Хорошо. Тогда по прайсу.
В октябре был суд по Вариному разводу. В коридоре районного суда пахло мокрыми куртками, кофе из автомата и чужими нервами. Сергей, Варин муж, подошёл к Нине в новом пальто.
— Нина Андреевна, образумьте дочь. Она без меня пропадёт.
— Сергей, она с вами чуть не пропала. Разница существенная.
— Вы её накрутили.
— Я только показала, где дверь. Она, представьте, умеет ходить.
— После пятидесяти все женщины почему-то становятся философами.
— Нет, милый. После пятидесяти мы просто уже видели достаточно мужчин, которые путали философию с бесплатным обслуживанием.
Варя выиграла не всё, но достаточно: компенсацию, часть платежей и право уйти без постоянного «куда ты денешься». У суда она обняла Нину так крепко, что та не сразу поняла, куда деть руки.
— Спасибо, мам.
— Не благодари. Просто живи так, чтобы потом не пришлось через суд отбирать себя обратно.
К зиме Нина окончательно переехала в дом. Квартира в городе осталась ей, но там каждый угол помнил чужие голоса: Ларисины замечания, Олеговы обиды, детские болезни, вечный суп «ещё на завтра хватит». Дом был кривой, сырой, с крапивой у калитки, зато молчал честно.
Олег приехал вечером. Один. Постаревший, с помятой курткой и глазами мальчика, которому наконец сказали «нет».
— Мам, можно поговорить?
— Про деньги?
— Нет. Про меня.
— Это дороже.
Он сел на ступеньку.
— Света подала на развод.
Нина не сказала: «Я предупреждала». Удержалась. Почти подвиг.
— Дети?
— С ней. Я снимаю комнату. Мама говорит, ты нас прокляла.
— У вашей мамы богатый внутренний мир, но бедный словарь.
— Я пришёл извиниться.
Нина долго смотрела на него.
— Говори.
— Я правда думал, что ты должна помочь. Не потому что я плохой. Потому что привык. Ты всегда вытаскивала: меня, Варю, бабушку, даже Свету. Я думал, это и есть мама. А когда ты сказала «нет», я решил, что ты предала.
— А теперь?
— Теперь понял, что предал я. Не только тогда, с тушью. Каждый раз, когда приходил к тебе не как сын, а как взыскатель.
Нина села рядом, оставив между ними расстояние.
— Простить по расписанию не получится.
— Я не прошу быстро. Можно я буду иногда приезжать? Без просьб. Покрасить, привезти продукты. Просто как сын.
— Это сложнее, чем как грузчик.
— Попробую.
— И Свету не дави. Детей не делай оружием. И к психологу сходи.
— Мам…
— Что «мам»? У тебя душа болит, а я не специалист. Я гречку варю и документы читаю.
Он впервые улыбнулся без защиты.
— Ладно.
Весной Андрей пришёл с банкой краски и увидел у забора Олега с кистью.
— Мне уйти? — спросил он.
Олег посмотрел на мать.
— Это он?
— Андрей. Да.
— Твой первый муж.
— Да.
— И что он здесь делает?
— Красит то, что ты не докрасил.
Олег сглотнул, но промолчал. Андрей тихо сказал:
— Я могу позже.
Нина сняла перчатки.
— Нет. Останься. Мужчины в моём дворе теперь делятся не на бывших и будущих, а на тех, кто работает, и тех, кто мешает.
Олег фыркнул.
— Жёстко.
— Зато понятно.
Они красили втроём: неловко, молча, с короткими фразами про кисти и дождь. Нина смотрела на них из окна и думала, что жизнь после пятидесяти не становится легче. Просто появляется роскошь не притворяться, что тебе удобно, когда тебе больно.
Вечером Олег уехал, сказав: «Позвоню в среду». И правда позвонил.
Андрей остался занести банки.
— Чай будешь? — спросила Нина.
— Если можно.
— Можно. Но это не романтика. Кипяток и пакетик.
— Я не против начать с пакетика.
— Не начинай красиво. Я устала от мужчин, которые красиво начинают и некрасиво заканчивают.
Андрей сел у стола.
— Тогда скажу некрасиво. Я один. Ты одна. Мы оба наломали дров и уже не молодые. Я не хочу тебя спасать или просить забыть. Я хочу иногда сидеть на этой кухне, пить чай и быть нормальным человеком рядом. Если скажешь нет — пойму.
Нина налила чай.
— Я не знаю, смогу ли снова кому-то верить.
— Не надо сразу верить. Можно проверять.
— Я буду неприятная.
— Ты и была.
— Очень смешно.
— Я не шучу. Ты была живая, а я хотел удобную.
Нина поставила перед ним чашку.
— Один раз в неделю. По воскресеньям. Чай. Без ночёвок, без ключей, без «мы теперь вместе». И если хоть раз начнёшь командовать — дверь знаешь.
— Знаю.
— И Варе отца не изображай. Она взрослая и злая, имеет право.
— Понял.
— И Олегу ничего не доказывай. У меня нет конкурса бывших мужей.
— Слава богу. Я бы проиграл по стажу.
Нина неожиданно рассмеялась. Не потому что стало счастливо. Счастье вообще редко приходит с оркестром. Чаще оно похоже на сухую тряпку после потопа: маленькое, нужное, без фанфар.
Однажды пришло письмо из полиции: по делу Журавлёва нашли ещё пострадавших, материалы передали следователю. Нина положила письмо рядом с квитанцией за газ и списком семян.
— Ну что, Антонина, — сказала она пустой комнате, — дом отстояли.
В дверь постучали. На пороге стоял Андрей с пакетом.
— Астры не принёс, — сказал он. — Ты сказала, теперь любишь, когда спрашивают. Что купить к чаю?
Нина посмотрела на сад, где лезла первая трава, на мокрую дорожку, на его аккуратно вытертые ботинки.
— Хлеб, молоко и нормальный сыр. Не резиновый, как в прошлый раз.
— Принято. А зайти можно?
Она помолчала и открыла дверь шире.
— Заходи. Только обувь снимай. В моём доме теперь никто не проходит грязными сапогами, даже с хорошими намерениями.
Он снял ботинки и поставил у коврика. Нина заметила это и вдруг поняла: второй шанс — не когда прошлое исчезло. Оно никуда не делось, сидело по углам, как старая пыль. Второй шанс — это когда ты больше не отдаёшь ключи тем, кто привык входить без стука.
— Нин, спасибо, что пустила.
— Не благодари заранее, — сказала она, включая чайник. — У меня характер, дом и список правил. После пятидесяти это, между прочим, не недостатки. Это имущество.
И впервые за много лет слово «имущество» прозвучало у неё без злости.