Тоня сунула ей телефон. На экране – лицо Риммы. Синяя блузка, школа в Голубовке. Снимок Серёжи, две тысячи восемнадцатого. Серёжа умер в двадцать первом.
Заголовок был жирный: «Ветераны районной журналистики».
Римма прокрутила вниз. Зинаида Петровна. Мост в Песчаном. Бабка с варежками.
Её слова. Чуть переписаны. Узнаваемые.
Внизу подпись: «Автор: редакция».
– Это они тебя так благодарят, что ли? – тихо спросила Тоня.
Римма не ответила. В кармане завибрировал телефон. Она вытащила. На экране – «Артём, главред».
Палец завис над зелёной кнопкой.
Потом – над красной.
Римма положила телефон экраном вниз. Накрыла ладонью. Подержала.
– Римма Николаевна, ну вы же понимаете, время такое.
Артём сидел напротив, в белых кроссовках, хотя за окном было минус восемь. Бородка аккуратная, ноготь на мизинце длинный – зачем-то. Он улыбался. Глаза не улыбались.
– Что я должна понимать? – спросила я.
– Газета закрывается. Печатная. Мы переходим в онлайн. Полностью.
Я кивнула. Это я уже знала. На собрании в понедельник он то же самое говорил – с теми же словами, в той же последовательности. «Оптимизация», «новый формат», «диджитал-стратегия». Я двадцать лет писала про людей и привыкла слышать, когда говорят пустыми словами.
– Кого берёте?
– Свету и Кирилла.
Свете двадцать четыре. Кириллу – двадцать шесть. Света писала про новогодние ёлки в детских садах, и в её материале ёлку называли «деревом».
– А меня не берёте.
– Римма Николаевна, ну сами посудите. Онлайн – это другой темп. Другие требования. Социальные сети, видео, монтаж. Вам же будет тяжело.
Мне стало смешно. Я не засмеялась – привычки не было. Только губы дрогнули. Тяжело мне стало пять лет назад, когда мужа похоронили, – а он, между прочим, не муж был уже, мы развелись в две тысячи четвёртом, но я всё равно ездила. Вот тогда было тяжело. А научиться постить в интернете – дело двух недель.
– Сколько я у вас работаю, Артём?
Он посмотрел в бумажку.
– С две тысячи шестого. Двадцать лет.
– Двадцать. Третья полоса – моя. Четырнадцать деревень в районе – мои. Школа в Голубовке – моя. Бабка с варежками – моя. Мост, который обвалился, – мой. Больше двух тысяч материалов за двадцать лет.
– Ну, материалы в архиве сохранятся, – он улыбнулся ещё шире. – Никто их не отнимает.
– Двадцать восемь тысяч у меня зарплата. После двадцати лет.
– Римма Николаевна.
– Я не жалуюсь. Я говорю цифру.
Он замолчал. Я встала. Шкаф у меня в кабинете – мой, я его сама приволокла из дома в две тысячи восьмом, тогда у нас не хватало мебели. Открыла. Сорок семь блокнотов на спирали. Один на другом. Я считала их по-настоящему только один раз – в прошлом году, когда переставляла. Сорок семь.
– Я заберу.
– Это редакционные материалы.
– Это мои блокноты. Купленные на мою зарплату. Записи моим почерком.
Он не ответил. Я сложила всё в две сумки. Тяжело было. Двадцать лет тяжело.
В коридоре встретила Свету. Она отвела глаза. Кирилл вышел из туалета и сделал вид, что меня не заметил. Я прошла мимо и не поздоровалась. Раньше я всегда здоровалась первой – привычка журналиста, надо со всеми хорошо.
Привычки кончились в этом коридоре.
Дома я сняла пальто. Сумки поставила у порога. Села на кухне. Налила чай. Пакетик заварила, не листовой – листовой кончился, я не покупала, потому что собиралась завтра в редакцию, а там есть. Завтра я в редакцию не пойду.
Завтра я никуда не пойду.
Чай был жидкий. Я поняла, что у меня дрожит правая рука – та, которой я двадцать лет писала. Дрожит не от обиды. От того, что некуда теперь ехать в среду в восемь утра.
Среда – у меня всегда был выезд. Голубовка, Малиновка, Песчаное.
Никто меня там не ждёт больше.
А может, и ждёт. Только материала не будет.
***
Через неделю позвонила Света. Голос виноватый, как у школьницы, которую поймали с шпаргалкой.
– Римма Николаевна, здравствуйте. Это я.
– Узнала. Что случилось?
– Артём попросил у вас спросить. По старым материалам. Тут архив за десять лет – а в каких папках лежит что, никто ведь не знает. Вы помните, наверное.
Я помнила. Я их сама раскладывала. Папки подписывала своим почерком: «2014. Зима». «2017. Юбилеи». «2019. Школы». Всё в шкафу, в коридоре, второй стеллаж справа.
– Помню.
– А вы могли бы подсказать? Артём просил, ну, час-полтора буквально. Мы бы подъехали.
Час-полтора. За двадцать лет работы. За двадцать восемь тысяч. Бесплатно. Они даже не подумали, что я могу обидеться.
– Света, материалы – собственность редакции. Так в договоре было. Архив тоже. Ройтесь.
– Но мы же не знаем, где что.
– Я знаю. Это разные вещи.
Молчание на той стороне.
– Артём готов договор заключить. Подряд. Тысяч десять.
– Десять тысяч за двадцать лет навигации по моему же архиву.
– Пятнадцать.
Я положила трубку. Не сразу, послушала, как она дышит. Потом положила. И стала смотреть на телефон.
Через три минуты он зазвонил снова. Я не взяла. Он позвонил ещё раз. Я не взяла.
В шкафу лежали сорок семь блокнотов. Я открыла один наугад. Январь две тысячи шестнадцатого. Голубовка, школа на двадцать пять детей, директор Зинаида Петровна, сорок два года в школе, муж – тракторист, два сына уехали в Тулу.
Я помнила Зинаиду Петровну. Она умерла три года назад. Я писала про неё в две тысячи семнадцатом некролог – на третьей полосе, четверть полосы, с фотографией.
Положила блокнот обратно.
Двадцать лет назад я начинала писать быстро, размашисто – ручка летала, чернила еле успевали высыхать. К последним блокнотам почерк стал мельче, аккуратнее – как будто я бережу место. Боюсь, что блокнотов больше не будет. Что каждая страница – последняя.
А оказалось – не блокноты кончились. Я кончилась. Для них.
Вечером пришла Тоня. Она у меня через дом живёт, всю жизнь в почте проработала, а сейчас на пенсии. Принесла яблочный пирог. Села напротив. Чай разлила сама – мой пакетик.
– Ну? – спросила она.
– Ну – не позвала.
– Дура ты, Римка. Им бы рассказать – они бы тебе и архив, и архив архива…
– Тоня. Я двадцать лет туда ездила. Они меня вычеркнули. А теперь хотят, чтобы я им за пятнадцать тысяч помогала помнить, кого они выгнали.
Тоня посмотрела на меня поверх очков.
– Так-то да.
А потом, через пять дней, она пришла снова. И принесла телефон.
***
– Глянь, Римма, – сказала Тоня и сунула мне телефон.
На экране был онлайн-выпуск нашей бывшей газеты. Шапка та же, шрифт тот же – Артём даже не заморачивался. Главная страница. Большая фотография. Я смотрю с экрана сама на себя.
Снимок был старый – две тысячи восемнадцатого года, я там в синей блузке, перед школой в Голубовке. Тогда я брала интервью у Зинаиды Петровны. Меня сфоткал наш фотограф Серёжа, который умер в двадцать первом.
Заголовок: «Ветераны районной журналистики. Те, кто писал историю нашего края».
Я взяла телефон в руки. Пальцы стали холодные. Прокрутила вниз.
Текст был мой. Не мой – но мой. Пересказ моих статей за десять лет. Зинаида Петровна была там. Бабка с варежками была там – я её зовут не помню, но я писала, в две тысячи двадцать втором, материал назывался «Тёплые руки», шёл в номере перед Двадцать третьим февраля. Мост в Песчаном тоже был. Школа, которая закрылась. Всё мои сюжеты, мои герои, мои слова – чуть переписанные, но узнаваемые. Я писала это – я знаю.
Внизу стояла подпись.
Автор: редакция.
Я держала телефон. Тоня молчала.
– Ты понимаешь, что это, Тонь?
– Понимаю. Подлость.
– Подлость в рамках закона. Все права на материалы – у редакции. Я подписывала договор в две тысячи шестом. Они в своём праве.
– А фотография?
Фотография – да. Фотография – уже не в их праве. Я живая. Меня никто не спрашивал.
Я вернула телефон Тоне. Встала. Прошлась по кухне. Посмотрела в окно – у нас тут зима тяжёлая в этом году, снег по самые подоконники.
– Звони ему, – сказала Тоня.
– Не буду.
– Засуди.
– Тоня. Сядь. Я тебе объясню.
Я налила нам обеим чаю. Свежего. Достала из шкафа печенье – овсяное, я его люблю, дочь привозит из города.
– Если я буду звонить и ругаться – он скажет: «Римма Николаевна, простите, недосмотр, уберём». Уберёт. И через неделю поставит то же самое, только без фотографии. И всё. Мне станет легче? Не станет.
– А если в суд?
– В суд. Полгода писать заявления. Адвокат – тысяч сорок. Доказывать, что фотография моя. Вызывать свидетелей. Серёжу в свидетели не позовёшь – он умер. Я выиграю – дадут мне тысяч пятнадцать компенсации морального вреда. Может быть.
– Ну вот.
– Тонь, мне ведь не пятнадцать тысяч надо. Мне надо, чтобы про Зинаиду Петровну написала я. Чтобы было моё имя. Чтобы про бабку с варежками – моё имя. Чтобы кто читал – знал, что это я ездила, я разговаривала, я сидела с ней на кухне три часа.
Тоня отпила чай.
– И что ты сделаешь?
Я не ответила. Сама ещё не знала.
Ночью спала плохо. Под утро мне приснился отец – он умер в две тысячи десятом, был учителем русского языка в Малиновке. Во сне он сидел за моим столом и читал мою старую статью. Я подошла. Спросила: «Папа, нравится?» Он сказал: «А кто автор?» Я посмотрела – а подписи нет.
Проснулась в пять. Полежала. Потом встала.
И открыла шкаф.
***
Сорок семь блокнотов. Один на другом. Я их перебирала почти час – не от любопытства, у меня привычка работать руками, когда голова работает.
В самом верху лежал сорок седьмой. Последний. Я его начала в ноябре, до закрытия газеты. Половина страниц – пустые. Это меня всегда беспокоило, я не люблю недоделанного, всю жизнь все блокноты исписывала до последней строчки, а этот не успела.
Я посмотрела на пустые страницы. И поняла – вот оно.
Туда я и буду писать. Дальше.
Только не для них.
В девять утра я позвонила дочери. Лена живёт в Воронеже, работает бухгалтером, звонит мне раз в неделю – по воскресеньям. Сегодня была среда. Она удивилась.
– Мам, что-то случилось?
– Случилось. У тебя принтер исправный?
– Принтер? Да, лазерный, я тебе говорила. А что?
– Привези. На выходных. И бумаги пачку. И картриджи – два.
– Зачем?
– Газету буду делать.
В трубке стало тихо.
– Мам.
– Лена. Ты привези. Я тебе всё расскажу.
Она привезла. В субботу. Принтер был тяжёлый, чёрный, года на четыре старше моего возраста казалось. Лена принесла его в дом сама – не дала. Поставила на письменный стол. Подключила. Пачку бумаги положила рядом. Посмотрела на меня.
– Мам, а ты понимаешь, что это нелепо?
– Понимаю.
– Ты пенсионерка. Тебе пятьдесят восемь. У тебя пенсия двенадцать тысяч и подработка. Зачем тебе эта возня?
– Лен, ты борщ варишь?
– Варю.
– Тебе кто-то платит за борщ?
– Нет.
– А ты варишь.
Она вздохнула.
– Это другое.
– Это то же самое. Я двадцать лет умела одно. Я не разучилась за месяц. Я хочу делать то, что умею. И чтобы там было моё имя.
Лена уехала вечером. На пороге обняла меня – она редко обнимает.
– Только в долги не залезь, мам.
– Не залезу.
В воскресенье я села. Открыла последний блокнот. Чистая страница. И первое предложение я написала сразу, без черновика – журналист пишет лидом, у меня привычка с двух тысяч шестого.
«Газета районная. Выпуск первый. Автор – Римма Николаевна.»
Я написала колонку про закрытие нашей газеты. Назвала фамилию Артёма. Назвала зарплату – двадцать восемь тысяч. Написала, что меня не взяли, а двух молодых взяли. Написала, что через месяц вышла статья с моим лицом и без моего имени. Что они даже не подумали спросить.
Колонка получилась на пол-листа. Не больше.
Вторая половина – про Голубовку. Я туда позвонила – директору школы новой, Татьяне Сергеевне, узнала, как они зимуют. Котёл сломался. Дети в куртках на уроках сидят. Об этом никто не пишет – онлайн-газета пишет про юбилей библиотеки в Туле.
Распечатала тридцать экземпляров. Принтер гудел два часа. Картридж Лена привезла два – одного хватило на четырнадцать листов, я психовала, искала второй, нашла, поставила.
Тридцать листов. Чёрно-белые. Один лист, две стороны.
Я взяла первый экземпляр в руки. Бумага тёплая, прямо из принтера. Запах краски.
Двадцать лет я держала свою газету в руках по средам. Привычка не отпускает.
А потом я надела пальто, валенки, шапку. Сложила тридцать листов в ту же сумку, в которой носила блокноты. И пошла.
***
Я начала с Тони. Постучала, протянула лист.
– Что это?
– Газета. Моя.
Тоня взяла. Прочитала первую строчку. Подняла на меня глаза.
– Римка. Ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– А кто читать будет?
– Кто захочет.
Я пошла дальше. У нас в деревне сорок два дома – но ходячих, жилых, двадцать восемь. Остальные стоят пустые или дачники приезжают летом. Я обошла всех двадцать восемь. Где-то сразу впихивала в почтовый ящик. Где-то стучала, отдавала в руки.
У бабы Шуры (восемьдесят два года, три внука, одна нога после травмы) я сидела сорок минут. Она читала вслух, медленно, водила пальцем. Когда дошла до места, где я писала про Голубовку и сломанный котёл, – подняла голову.
– Это правда, Римма?
– Правда.
– А по телевизору про это не говорят.
– Не говорят.
– А почему?
Я не стала объяснять. Я не знаю, почему. Я знаю только, что я написала.
Двадцать пять листов разошлись быстро. Пять остались – три я отнесла в магазин (продавщица Валя сказала: «Положу у кассы, пусть берут»), один – в фельдшерский пункт, один оставила себе.
Дома я села. Пальто не сняла. Руки дрожали – не от холода. От того, что я не делала этого двадцать лет – не носила свою газету ногами. Двадцать лет её разносил почтальон, тираж был три тысячи восемьсот, и я не видела ни одного читателя в лицо.
А сейчас увидела двадцать восемь.
Сняла пальто. Поставила чайник.
Тут позвонила Тоня.
– Римма. Я сейчас в магазин зашла – а там Витя был, муж Светкин. Прочитал. Спросил у меня твой телефон. Сказал – Артём с ним сегодня ругался. Что ты, говорят, что-то про газету пишешь. Они знают.
– Знают – и хорошо.
– Они тебе позвонят.
– Ну пусть звонят. Я не возьму.
А вечером был ещё звонок. Я взяла – номер незнакомый, я думала, дочь с работы.
– Римма Николаевна.
Голос Артёма. Я узнала.
– Я слушаю.
– Римма Николаевна, мы с вами поговорили утром не очень. Я подумал, может, вернёмся к вопросу. По договору подряда. Я готов на двадцать пять тысяч в месяц. Вы пишете два материала в неделю – мы публикуем под вашим именем. Это нормальный вариант?
Я посмотрела на принтер. На пачку бумаги рядом. На сорок седьмой блокнот, открытый на следующей странице – там уже был лид следующего номера.
– Артём. Спасибо. Не надо.
– Почему?
– У меня уже есть газета.
И положила трубку.
***
Прошло три месяца.
Сейчас май. Снег давно сошёл. У меня в работе двенадцатый выпуск.
Газета по-прежнему одна полоса – одна страница, две стороны. Тираж по-прежнему тридцать – больше я не тяну, бумага дорогая, картриджи дорогие. Но теперь я хожу не одна.
Тоня помогает. Баба Шура читает вслух тем, у кого со зрением плохо. Витя – тот самый, муж Светы, – из города привозит мне бумагу подешевле. Свете об этом не говорит. Я не спрашиваю.
Очередь у почтового ящика бывает по средам. По средам я выпускаю номер – привычка с две тысячи шестого, в редакции номер выходил по средам. К десяти утра у моего ящика стоит человек пять-семь. Ждут. Я открываю калитку, выношу пачку, раздаю.
Двенадцатый выпуск получился толстый – с одной полосы я разрослась до двух. Не вытянуть в одну стало. Школа в Голубовке наконец починила котёл – про это я написала. Бабу с варежками я нашла – её зовут Анна Григорьевна, ей восемьдесят шесть, варежек она навязала за зиму семьдесят пар. Про это я тоже написала.
Артём звонил ещё раз. В апреле. Предложил пятьдесят тысяч в месяц и обложку. Я даже не дослушала.
Их онлайн-газета теряет читателей в районе. Витя сказал: подписчиков было четыре тысячи в феврале, сейчас две восемьсот. У меня тридцать. Только тридцать читают каждое слово.
Сорок седьмой блокнот я закончила в апреле. Открыла сорок восьмой – купила в киоске, на спирали, синяя обложка. Почерк у меня снова стал размашистый, как в первые годы. Места не берегу. Пишу.
В шкафу теперь сорок восемь блокнотов. Один на другом.
А на холодильнике у меня висит список продуктов. Я его написала вчера. Дочь приехала, прочитала, засмеялась – впервые за три месяца. Список начинался так: «Хлеб – основа недели. Молоко – два пакета, чтобы хватило на кашу и на чай. Картошка – без неё никуда. Соль кончилась.»
Лена сказала:
– Мам, ты даже список пишешь как статью.
Я пожала плечами. А как ещё.
Так вот, я хочу спросить. Я двадцать лет писала под своей фамилией – а они через месяц поставили моё лицо без меня. Я могла подать в суд. Могла позвонить и поскандалить. Могла принять их пятьдесят тысяч и пойти писать обратно – под их крышей, под их подписью, на их условиях.
Я ничего из этого не сделала. Я взяла принтер дочери и пошла по деревне с тридцатью листами.
Дура я, что в суд не пошла? Или правильно сделала – что свою сделала?