– Альбин, тут такое дело, – Артур поставил тарелку на стол и не посмотрел мне в глаза. – У Дианки ремонт. Ну, серьёзный. Полы вскрыли, жить невозможно. Она с Матвеем поживёт у нас. Недельки две, не больше.
Я стояла у раковины с губкой в руке. Две недели. У нас двушка, сорок семь квадратов. Спальня и зал. Зал – это мой кабинет, потому что я работаю из дома три дня в неделю, принимаю звонки, и мне нужна тишина.
– А где Матвей будет спать? – спросила я.
– В зале. Диана на диване, Матвей на раскладушке. Я же у Лёхи раскладушку возьму. Две недели, Альбин.
Восемь лет мы женаты. И за все восемь лет я усвоила одно: когда Артур говорит «две недели» – это минимум два месяца. Когда говорит «не больше» – значит, границы у этого «не больше» нет.
Но я кивнула. Потому что Диана – его младшая сестра, ей тридцать четыре, она одна с пятилетним ребёнком, и ремонт – это ремонт. Бывает. И потому что за восемь лет я научилась выбирать, на что тратить нервы, а на что – нет.
– Только предупреди её, – сказала я. – Зал – моё рабочее место. С шести вечера до десяти у меня смены, звонки клиентов. Мне нужна тишина.
– Конечно, конечно, – Артур закивал. – Я ей скажу. Всё будет нормально.
Диана приехала в пятницу вечером. С тремя чемоданами, пакетом игрушек и котом в переноске.
– Про кота речи не было, – сказала я Артуру на кухне.
– Ну а куда его? На улицу?
Кот поселился в коридоре. Лоток – у входной двери. Запах я почувствовала уже через сутки, но промолчала. Две недели. Потерплю.
На второй день Диана разложила косметику в ванной. Мою полочку – нижнюю, куда я дотягиваюсь без табуретки – заняла целиком. Шампуни, кремы, маски для волос, три флакона с сыворотками. Мой крем для лица и зубная щётка оказались на верхней полке, за зеркалом.
Я переставила обратно. Молча. Утром обнаружила, что всё снова стоит по-Дианиному.
На третий день она переставила мои специи на кухне. Просто взяла и переставила. Я зашла утром – банки стоят по-другому, мой чайник убран на верхнюю полку, а на столе – Дианина хлебопечка. Рядом – детская каша, бутылочки, мерные ложки.
– Так удобнее, – сказала она, когда я спросила. – Ты же не против? Тут у тебя всё было как-то бестолково расставлено.
Я поправила очки, посмотрела на неё. Она стояла в моём фартуке – том самом, льняном, который мне подарили на работе. В моём фартуке, на моей кухне, с моим чайником на верхней полке, куда я не дотягиваюсь без табуретки.
– Я верну чайник на место, – сказала я. – И специи тоже. Это моя кухня. Я тут готовлю каждый день восемь лет. Мне удобно так, как было.
– Ой, ну что ты, – Диана махнула рукой с длинными малиновыми ногтями. – Я же тут тоже готовлю. Нам же вместе удобно должно быть. И потом, у тебя соль стояла рядом с сахаром – это же неудобно, путаешь потом.
– Я не путаю. Восемь лет не путала.
– Ладно, ладно, – она подняла ладони. – Какая ты, оказывается, принципиальная.
Вечером я написала график использования кухни на листке и повесила на холодильник магнитом. Утро с семи до девяти – моё. Обед с двенадцати до часа – моё. Остальное – общее. Рядом приписала: «Чужие вещи не переставлять без согласия хозяйки».
Артур увидел график и поморщился.
– Ты что, расписание в коммуналке вывесила? Ещё и приписку сделала?
– Да, – ответила я. – Потому что мой чайник стоит на полке, до которой я не достаю. Мои специи переставили без спроса. И мой крем для лица оказался за зеркалом в ванной.
– Ну может она не знала, что тебе это важно.
– Теперь знает.
Он промолчал. А Диана посмотрела на листок, прочитала приписку, усмехнулась и ничего не сказала. Но на следующее утро я нашла свой рабочий ежедневник на полу в зале. Матвей разрисовал его фломастерами – красным и чёрным. Тридцать две страницы. Я вела в нём записи по звонкам за последние четыре месяца – номера, фамилии, пометки. Работа, которую восстановить по памяти невозможно.
– Ребёнок же, – сказала Диана, глядя на меня с кухни. – Он не понимает. Нечего было на столе оставлять. Ты же знаешь, что у нас маленький ребёнок в доме.
– У вас, – поправила я. – Маленький ребёнок – у вас. А ежедневник – мой. Рабочий. Тридцать две страницы за четыре месяца.
Диана пожала плечами и отвернулась к плите.
***
Через три недели я поняла, что «две недели» закончились, а Диана – нет. Она жила у нас так, будто снимала квартиру. Только без арендной платы. И без малейшего намёка на то, что собирается уезжать.
Каждое утро она вставала в десять, хотя Матвей просыпался в семь. Кто его кормил в семь? Я. Потому что он приходил ко мне в зал, дёргал за рукав и говорил: «Тётя, хочу кушать». А Диана спала. И я варила ему кашу, потому что ребёнок не виноват, что его мать не встаёт раньше десяти.
Я веду семейный бюджет в таблице – привычка с первых лет совместной жизни. В марте коммунальные платежи выросли на семь тысяч. Горячая вода, свет, газ. Три человека – это одно. Пять человек и кот – другое. Стиральная машина работала каждый день – Матвей пачкал по три комплекта одежды за сутки.
На продукты я тратила обычно тридцать пять тысяч в месяц. В марте вышло пятьдесят. Матвей ел только определённые йогурты – по сто двадцать рублей за штуку, по два в день. Это семь тысяч двести в месяц – на одни йогурты. Диана покупала себе фрукты, которые мы с Артуром не покупали никогда – манго, личи, виноград без косточек по четыреста рублей за килограмм. Покупала – на мои деньги. Вернее, на общие, из холодильника, который я заполняла.
– Диана, – сказала я как-то вечером. – У нас расходы выросли. Может, ты будешь скидываться на продукты?
Она посмотрела на меня так, будто я попросила её продать почку.
– Альбина, я в трудной ситуации. У меня ремонт. Ты же понимаешь, что ремонт – это расходы. У меня каждая копейка на счету.
– Ремонт – это расходы, – согласилась я. – Но продукты и коммуналка – тоже. Семь тысяч в месяц сверху за одну коммуналку. И пятнадцать за еду. Двадцать две тысячи в месяц. Я посчитала.
– Ты что, считаешь каждый рубль? – Диана подняла брови. – Артур, скажи ей что-нибудь. Она меня тут допрашивает.
Артур сидел на кухне с телефоном. Он поднял голову, посмотрел на меня, потом на Диану.
– Альбин, ну мы же семья, – сказал он. – Потерпи немного. Скоро ремонт закончится.
– Когда? – спросила я. – Конкретно. Дату назови.
– Ну я не знаю точно. Скоро. Дианк, когда у тебя?
– Бригада обещала к концу месяца, – Диана не подняла глаз от тарелки. – Может, чуть дольше.
К концу месяца. Мы это слышали уже дважды.
В тот вечер я села за стол и напечатала таблицу. Расходы до Дианы – в одной колонке. Расходы после – в другой. Разница за месяц: двадцать две тысячи четыреста рублей. За полтора месяца, что Диана жила у нас – тридцать три тысячи шестьсот. Я добавила отдельную строку: «Кормлю Матвея завтраком каждое утро – 7 дней в неделю, пока Диана спит».
Я положила таблицу перед Артуром.
– Вот, – сказала. – Это не претензия, это факт. Тридцать три тысячи шестьсот рублей за полтора месяца. Я хочу, чтобы Диана платила хотя бы половину коммуналки. Три с половиной тысячи в месяц. Это не деньги, это справедливость.
Артур повертел листок в руках. Я видела, как он читает строчку про завтраки Матвея. Брови сдвинулись.
– Ладно, – сказал он. – Я поговорю с ней.
Но не поговорил. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. Я спросила один раз – «поговорил?» Он ответил: «Не было момента». Какой момент нужен, чтобы сказать сестре «заплати три тысячи» – я так и не поняла.
А Матвей тем временем залил мой рабочий ноутбук соком. Яблочный, из пакета. Прямо на клавиатуру, пока я вышла в туалет на две минуты. Ноутбук я сушила двое суток. Кнопка пробела залипала ещё месяц.
Диана сказала: «Не надо было оставлять на диване. Ребёнок есть ребёнок. Они же всё трогают».
Ноутбук стоил сорок семь тысяч. Ремонт клавиатуры – четыре с половиной. Диана не предложила ни рубля. Даже не извинилась.
***
В апреле я встретила Свету – подругу Дианы. Случайно, в торговом центре. Мы разговорились, и Света, не подозревая ничего, сказала фразу, от которой у меня перехватило горло.
– А Диана-то молодец, ремонт за месяц закрыла. Бригада шустрая попалась. В марте уже всё доделали, она ещё мне фоточки кидала – плитка классная, обои. Красота.
Я стояла у витрины с сумками и чувствовала, как сжимается челюсть. В марте. Ремонт закончился в марте. Сейчас – конец апреля. Диана живёт у нас четвёртый месяц.
Вечером я проверила телефон Артура. Не потому что ревную – у нас общий отпечаток на банковском приложении, мы так договаривались. Открыла историю переводов.
Двенадцатого марта – перевод Диане. Пятнадцать тысяч рублей. Двадцать шестого марта – ещё десять. Четвёртого апреля – двенадцать тысяч. Итого: тридцать семь тысяч за полтора месяца. Из нашего семейного бюджета. Артур переводил сестре деньги и не говорил мне ни слова.
Я положила телефон на тумбочку и легла. Потолок плыл. Тридцать семь тысяч. Плюс двадцать две тысячи в месяц на коммуналку и еду. За четыре месяца Диана обошлась нашему бюджету минимум в сто двадцать тысяч рублей. И ремонт у неё давно закончен.
На следующий день Диана сидела на кухне с той самой Светой. Они пили кофе, мой кофе, из моей турки. Я зашла за водой.
– Нет, ну а что ей делать, – говорила Диана, не понижая голоса. – У неё же ни детей, ни забот. Сидит одна в четырёх стенах. Ей бы радоваться, что у неё дома хоть какая-то жизнь появилась.
Света посмотрела на меня и замолчала. Диана обернулась и тоже замолчала. Но не покраснела. Даже не смутилась.
Я поставила стакан на стол.
– Диана, – сказала я. – Когда ремонт закончится?
– Скоро, – ответила она. – Бригада задерживает.
– Какая бригада? Света мне рассказала, что ремонт готов ещё в марте. Плитка, обои, всё. Ты мне месяц назад врала или два?
Света побелела. Диана посмотрела на неё, потом на меня.
– Слушай, – сказала она. – Ты что, следишь за мной?
– Нет. Я считаю деньги. Сто двадцать тысяч рублей за четыре месяца. Плюс тридцать семь тысяч, которые Артур тебе переводил. Это не слежка, это арифметика.
– Артур мне помогает, потому что он нормальный брат, – Диана повысила голос. – В отличие от тебя. Ты чужая в этой семье, Альбина. Чужая. И всегда была.
– Чужая? В своей квартире?
– В семье Артура. Ты сюда пришла – и что? Ни детей, ни толку. Хоть бы спасибо сказала, что в доме детский голос есть.
Света встала и начала собираться. А я стояла с мокрым стаканом в руке и чувствовала, как горит лицо. Не от обиды – от злости, которую восемь лет приходилось держать внутри каждый раз, когда кто-нибудь касался этой темы.
– Когда ты переедешь в свою квартиру? – спросила я. – Ремонт готов. Ответь при Свете.
– Когда мне будет удобно, – ответила Диана. – Это не твоё дело. Артур решает.
Артур был на работе. Я не стала звонить. Но вечером, когда он пришёл, я рассказала всё. Про ремонт, про деньги, про «чужая в семье».
Артур потёр лицо ладонями.
– Альбин, ну она погорячилась. Ты же знаешь Дианку.
– Я знаю, что ремонт закончен в марте. И что ты отдал ей тридцать семь тысяч из нашего бюджета. Без моего ведома.
– Ей тяжело, ребёнок маленький, одна.
– Мне тоже тяжело, Артур. Я работаю из дома, а дома – чужой кот, чужой ребёнок, чужая женщина, которая переставляет мои вещи и называет меня чужой. Четыре месяца.
Он пообещал поговорить. Снова. Как два месяца назад.
***
Через неделю Артур уехал в командировку на три дня. И в первый же вечер Диана устроила то, что я потом называла про себя «последним актом».
Я сидела в зале, работала – смена с шести вечера до десяти, звонки клиентов банка. Наушники с микрофоном, экран ноутбука, регламенты на столе. Матвей бегал по квартире босиком, стучал машинками об стену в коридоре. Потом включил мультики на планшете – на полную громкость, в той же комнате, где я сидела.
– Диана, – попросила я, выйдя на перерыв между звонками. – Убавь ему звук или забери в кухню. Я на смене, клиенты жалуются на шум.
– А мне что, ребёнка в шкаф запереть? – Диана сидела на кухне, листала телефон, пила мой чай из моей кружки. – Ты работай в спальне. Там тихо.
– В спальне нет стола и нет нормального интернета. Роутер стоит в зале.
– Ну перенеси роутер. Я за тебя думать должна? У тебя, между прочим, ребёнка нет, тебе проще приспособиться.
Я промолчала. Вернулась на смену. Следующие два часа Матвей ходил по квартире с планшетом, и звук из мультфильма перемещался вместе с ним – то ближе, то дальше, то снова прямо за моей спиной.
В девять вечера он забежал в зал со стаканом молока. Споткнулся о провод зарядки. Стакан вылетел из рук и молоко полетело на мои бумаги – распечатки регламентов, которые мне нужны были к завтрашнему утру. Четырнадцать листов.
– Ничего страшного, перепечатаешь, – сказала Диана из коридора. Даже не подошла, не помогла собрать. – У тебя же принтер есть.
Принтер у меня есть. А тонер закончился неделю назад, и новый я ещё не купила. Я промокнула листы полотенцем. Чернила расплылись, часть текста не прочитать. Перепечатывать вручную – полтора часа. После десятичасовой смены. А завтра – утренний созвон с руководством, и регламенты нужны к девяти.
Я перепечатывала до полуночи.
В десять тридцать я закончила смену. Вышла на кухню попить воды. Диана разговаривала по телефону, сидя на моём табурете у окна. С кем – я не знаю, но говорила она не таясь, не понижая голоса.
– Нет, ну я же не виновата, что она такая. Бесплодная клуша, сидит тут целый день, мнёт бумажки. Артурик её жалеет, вот и живёт с ней. А так – ни рыба ни мясо. Дом пустой, детей нет, даже готовить толком не умеет. Я ей борщ варю – она говорит «острый». Какой острый, там перца на кончике ложки! Нет, ну ты представляешь?
Я стояла в дверном проёме. Диана меня не видела – сидела спиной к двери, болтала ногой.
Бесплодная клуша.
Эти два слова повисли в воздухе, как пощёчина. Третий раз за четыре месяца она била в одну и ту же точку. Первый – намёк при Свете, что у меня «ни детей, ни забот». Второй – «хоть бы спасибо сказала, что в доме детский голос». Третий – вот так, по телефону, за моей спиной, в моей квартире, на моём табурете.
У меня горело лицо. Не от слёз – от злости, которая поднималась откуда-то из-под рёбер и заполняла всё тело. Я стиснула стакан с водой так, что побелели костяшки.
Я не стала ждать Артура. Не стала звонить. Не стала кричать. Не стала объясняться.
Я прошла мимо Дианы в зал, достала большой чемодан из-под дивана и начала складывать её вещи. Аккуратно, стопками. Два халата – розовый и серый. Футболки. Джинсы. Косметичку с теми самыми тремя сыворотками. Зарядку от телефона. Тапки с помпонами. Игрушки Матвея – в пакет: машинки, конструктор, плюшевого бегемота. Раскладушку сложила и прислонила к стене.
Диана услышала шум и заглянула в зал с телефоном в руке.
– Ты что делаешь? – она опустила трубку.
– Собираю твои вещи, – сказала я, не оборачиваясь. – Ремонт у тебя готов с марта. Четыре месяца ты живёшь за мой счёт. Сто двадцать тысяч рублей. Плюс тридцать семь тысяч, которые Артур тебе переводил из семейного бюджета. И при всём этом ты называешь меня бесплодной клушей. По телефону. В моей квартире. Сидя на моём табурете.
– Ты подслушивала? – Диана повысила голос.
– Стояла в дверях. Ты не заметила, потому что тебе наплевать – я тут или нет. Тебе всегда было наплевать.
– Это квартира Артура тоже! Ты не имеешь права меня выгонять!
– Квартира оформлена на меня. Я купила её до брака, за семь лет до свадьбы. Сама. На свои деньги. Я имею полное право решать, кто здесь живёт. И я решила.
Я достала телефон и вызвала такси. Десять минут ожидания.
– Такси через десять минут, – сказала я. – Адрес – твоя квартира. Где ремонт давно закончен. Плитка красивая, Света говорила.
– Ты не посмеешь! У меня ребёнок! На дворе ночь!
– На дворе июнь, половина одиннадцатого вечера, и у тебя своя квартира с готовым ремонтом. Такси довезёт за двадцать минут.
Диана схватила телефон и набрала Артура. Гудки шли, но он не взял – два часа ночи по его часовому поясу, командировка в другом городе.
– Я маме позвоню! – крикнула она. – Мама тебе объяснит!
– Звони кому хочешь. Но такси через семь минут. И вот, – я протянула руку ладонью вверх. – Ключи. Мои ключи от моей квартиры. Которые Артур дал тебе без моего согласия четыре месяца назад.
Диана швырнула связку на пол. Ключи звякнули о плитку. Я наклонилась, подняла, положила на полку у зеркала в прихожей.
Она оделась, разбудила Матвея, который хныкал спросонья и не понимал, что происходит, одела его. Подхватила чемодан. Кота я вынесла в переноске и поставила у входной двери.
– Ты за это ответишь, – сказала Диана в дверях. Лицо у неё было красное, на шее проступили пятна. – Артур тебе этого не простит. Ты это понимаешь?
– Может быть, – ответила я. – Но в моём доме меня больше никто не назовёт бесплодной клушей. Ни по телефону, ни в лицо. Больше – никогда.
Дверь закрылась. Я повернула замок. Два оборота. Постояла, прижавшись лбом к холодной двери. Тишина. Первая настоящая тишина за четыре месяца. Ни мультиков из планшета, ни стука машинок об стену, ни запаха кошачьего лотка из коридора.
Я прошла на кухню, сняла чайник с верхней полки и поставила на его законное место – на нижнюю, рядом с плитой. Достала свои специи, расставила, как было. Соль рядом с сахаром – как мне удобно. Включила чайник. Вода зашумела, и этот звук – мой чайник, моя кухня, мой порядок – был как первый вдох после того, как долго задерживаешь дыхание.
Но руки подрагивали. И я понимала, что утром проснётся Артур, увидит пропущенные вызовы и позвонит. И что разговор будет непростой. Может быть, самый тяжёлый за все восемь лет.
***
Прошло три недели. Артур вернулся из командировки, выслушал Диану по телефону, выслушал меня на кухне. Несколько дней ходил по квартире молча, ел молча, ложился молча. Потом сказал: «Ты могла бы хотя бы дать ей собраться нормально. Не среди ночи. Не с ребёнком».
Я ответила: «Могла бы. Если бы она не называла меня бесплодной клушей в моей квартире».
Он ничего не сказал. Встал и ушёл в ванную.
Диана не звонит. Ни разу за три недели. Маме Артура она рассказала, что я «выкинула маленького ребёнка на улицу ночью зимой». То, что на дворе был июнь, что такси стояло у подъезда, и что ехать до её квартиры с готовым ремонтом – двадцать минут, она опустила.
Мама Артура звонит раз в неделю. Говорит с сыном подолгу. Со мной – нет. Один раз я взяла трубку случайно. Она сказала «здравствуй» и замолчала. Я положила трубку через десять секунд.
Артур ездит к сестре один. По субботам. Возвращается, молчит. Я вижу, как он сидит на кухне, крутит кольцо на правой руке и смотрит в стену. Разрывается. Но ничего не говорит.
А в нашей квартире тихо. На кухне мои специи стоят на своих местах. Чайник – на нижней полке, где я достаю без табуретки. В семейном бюджете перестала появляться строчка «перевод Диане». И запах кошачьего лотка из коридора больше не встречает меня по утрам.
Я сплю спокойно. Впервые за четыре месяца ложусь в тишине и засыпаю сразу.
Перегнула я тогда? Можно было дать ей неделю на сборы, а не вещи в чемодан среди ночи? Или нечего было четыре месяца жить за чужой счёт, врать про ремонт и обзывать хозяйку дома?