Лида приехала в хоспис не умирать. Она приехала, чтобы её наконец оставили в покое.
Без жалостливых глаз. Без дрожащих голосов. Без этого ужасного: «Ты держись», — после которого человеку почему-то становится ещё больнее.
В приёмном покое пахло мокрыми куртками, дешёвым антисептиком и старой болью. На стене тикали часы — громко, нагло, будто отсчитывали не минуты, а остатки чужих жизней.
— Кому сообщить о вашем состоянии? — медсестра даже не подняла глаз от бланка.
Ручка скребла по бумаге. Тоненько. Противно.
— Никому.
Медсестра всё-таки подняла голову.
— Родственники? Друзья? Кто-то должен быть указан.
— Никому, — повторила Лида так резко, что женщина вздрогнула.
Потом фыркнула. Коротко, почти неслышно. Но Лида услышала.
Конечно. Ещё одна одинокая баба, которую некому забрать, некому навещать и некому будет оплакать. Удобная пациентка. Без скандалов от родных, без вопросов, без претензий.
Лида усмехнулась.
Претензии у неё были. Просто предъявлять их было уже некому.
Палата оказалась двухместной, но второй кровати пока никто не занимал. Это было единственное хорошее в этом месте.
Синие стены, покрашенные только до середины, как в старых школах и районных поликлиниках. Облупленная побелка. Тумбочка с перекошенной дверцей. Ржавое пятно под батареей. Занавеска на окне, когда-то белая, а теперь цвета кипячёной усталости.
Лида остановилась посреди палаты и посмотрела на пустую соседнюю койку.
— Только попробуйте кого-нибудь сюда подселить, — сказала она в пространство.
Пространство промолчало.
Да и кому тут было отвечать?
Её привезли не лечиться. Все это понимали. Врачи, медсёстры, санитарки. Даже водитель скорой, который не смотрел ей в глаза, когда помогал пересесть в кресло.
«Несколько недель», — сказал онколог.
Словно дарил ей отпуск.
Несколько недель боли, уколов, тошноты, бессилия и чужого равнодушия. Несколько недель в комнате с облупленными стенами, потому что умирать дома ей, видите ли, было опасно.
Вдруг приступ. Вдруг она упадёт. Вдруг соседи почувствуют запах.
Лида тогда чуть не рассмеялась врачу в лицо.
Вот он, финал красивой женщины. Не платье, не музыка, не чьи-то руки рядом. А страх, что после смерти доставишь неудобство соседям.
Она села на кровать и провела пальцами по простыне. Жёсткая. Крахмальная. Больничная. Такая ткань не согревала — она напоминала, что всё вокруг чужое.
Когда-то у Лиды было много своего.
Своя квартира с большими окнами. Свои духи на туалетном столике. Свой мужчина, который целовал её в шею и говорил, что без неё ему не жить. Свои подруги, которые смеялись на кухне, пили вино и спорили, кому из них больше повезло.
Лиде тогда казалось — ей.
Она была красивой. Умной. Яркой. Из тех женщин, на которых оборачиваются не потому, что они громко говорят, а потому что входят в помещение так, будто свет меняет направление.
Мужчины возле неё терялись. Женщины завидовали. Подруги называли её королевой.
И она верила.
Потом был белый зал, вальс, фата, его ладонь на её талии. Семь лет брака, в котором всё вроде бы было правильно. Почти семья. Почти счастье.
А потом однажды она сказала:
— Кажется, я беременна.
Он замолчал.
Это молчание Лида помнила лучше всех слов.
Не радость. Не испуг, который можно было бы простить. Не растерянная улыбка.
Пустота.
Потом он говорил долго. Очень долго. Что сейчас не время. Что они ещё молодые. Что надо пожить для себя. Что ребёнок всё изменит. Что у него проект. Что ипотека. Что она сама хотела свободы. Что в двадцать семь рано ставить крест на себе.
Лида слушала и почему-то кивала.
Она не хотела быть женщиной, которая удерживает мужчину ребёнком.
Она вообще не хотела быть слабой.
Решение они приняли «вдвоём». Так он потом говорил.
Но в кабинет она вошла одна.
И вышла тоже одна.
Через три года, когда Лида вдруг поняла, что хочет ребёнка, оказалось, что жизнь не обязана давать второй шанс. Ни в тридцать. Ни в тридцать два. Ни после анализов, гормонов, врачей, молитв, унизительных процедур и молчаливых ужинов, где между ними лежало слово, которое никто не произносил.
Бесплодие.
Муж держался какое-то время. Даже жалел её. Даже говорил, что всё будет хорошо.
А потом устал.
От её слёз. От её злости. От её тела, которое не могло дать ему наследника.
Он ушёл красиво. «Без грязи», как сказал. Оставил ей квартиру, часть накоплений и пустоту, в которой звенела каждая ложка, упавшая на пол.
Через год Лида узнала, что он женился снова.
На своей секретарше.
Девочке с глупыми ресницами, дешёвыми блестящими заколками и смехом, от которого у Лиды сводило зубы.
Через девять месяцев у них родился сын.
Фотографию ей прислала бывшая подруга. Наверное, из сочувствия. Или из той особой женской жестокости, которую всегда прикрывают фразой: «Я думала, ты должна знать».
На фото бывший муж держал младенца так бережно, как когда-то держал Лиду за руку.
Лида смотрела на экран телефона, пока буквы не расплылись.
А через два месяца ей поставили диагноз.
Рак.
В тридцать четыре года.
Сначала она не поверила. Потом кричала. Потом торговалась с Богом, в которого раньше не верила. Потом ненавидела врачей. Потом всех здоровых. Потом всех беременных. Потом всех женщин с колясками. Потом секретарш.
Особенно секретарш.
Тех самых пустых, глупых, смешливых, которым жизнь почему-то давала всё. Мужей, детей, утренники, семейные фотографии у ёлки. А ей — капельницы, рвоту, выпавшие волосы и кожу, ставшую чужой.
Подруги сначала приходили. Приносили фрукты, бульоны, книги, цветы.
Лида гнала их.
Одной сказала, что от её сочувствия тошнит сильнее, чем от химии. Другой — что она пришла поглазеть на умирающую. Третьей — что её счастливое лицо оскорбляет больных людей.
Потом приходить перестали.
И стало тихо.
Вот этой тишины Лида теперь и хотела.
Чтобы никто не лез. Не трогал. Не спрашивал, как она. Не делал вид, что конец — это просто сложный период.
Она разложила на тумбочке таблетки, сигареты, зажигалку и книгу, которую давно не могла читать. Буквы расплывались, сюжет раздражал, чужие выдуманные страдания казались наглостью.
За окном серело. Осень прижималась к стеклу мокрыми ветками.
Лида закрыла глаза.
И почти поверила, что хотя бы последние дни будут принадлежать только ей.
Дверь распахнулась ближе к вечеру.
— Осторожно, трубку не зацепи, — сказала медсестра.
Лида открыла глаза и сразу всё поняла.
Её спокойствию конец.
В палату вкатили каталку. На ней лежало что-то маленькое, почти невесомое, утонувшее в одеяле. Бледное личико. Тонкая шея. Ручка с пластырем, такая хрупкая, будто её можно было сломать взглядом.
Рядом пищал аппарат.
Лида села.
— Это что ещё такое?
Медсестра даже не посмотрела в её сторону.
— Новая пациентка.
— В смысле новая? У меня отдельная палата.
— У вас двухместная палата.
— Она была пустая.
— Теперь нет.
Санитарка поправила подушку под головой девочки. Та не открывала глаз. Губы у неё были потрескавшиеся, белёсые. На лбу — влажные пряди.
— Как её зовут? — спросила молодая медсестра у старшей.
— Маша. Шесть лет.
Лида почувствовала, как внутри поднялась горячая волна злости.
Шесть лет.
Господи, только этого ей не хватало.
— Вы издеваетесь? — голос у неё сорвался. — Вы ко мне ребёнка положили?
— Свободных мест нет.
— И что? Я должна тут слушать мультики? Капризы? Мамканье?
Медсестра наконец повернулась.
— Мамкать ей некого.
Лида замолчала.
— Сирота, — коротко сказала женщина. — Опухоль мозга. Четвёртая стадия.
В палате стало слишком тихо.
Но Лида не хотела этой тишины. Не хотела жалости. Не хотела, чтобы в ней шевельнулось что-то живое.
Она резко запахнула халат.
— Прекрасно. Просто прекрасно. Даже умереть спокойно не дадут.
Она вышла в коридор, потом на холодную лестничную клетку, где курили все, кому уже было всё равно.
Руки дрожали. Сигарета никак не попадала между губами. Лида щёлкнула зажигалкой раз, другой, третий. Наконец затянулась так глубоко, что закашлялась.
Дым обжёг горло.
Хорошо.
Хоть какая-то боль, которую она выбрала сама.
Она стояла у приоткрытого окна и думала о бывшем муже. О его жене. О сыне. О подругах, которые наверняка теперь обсуждали её шёпотом: «Бедная Лида, как же страшно».
Бедная.
Она ненавидела это слово.
Ненавидела здоровых. Ненавидела счастливых. Ненавидела детей, которые кричали во дворах, пока она лежала дома, скрючившись от боли.
А теперь один такой ребёнок лежал рядом с её кроватью.
Только этот ребёнок не кричал во дворе.
Этот ребёнок умирал.
Лида докурила до фильтра, вернулась в палату и застыла у двери.
Маша лежала неподвижно. Глаза закрыты. Лицо прозрачное. На тумбочке рядом стояла пластиковая кружка с трубочкой. Рядом — мягкая игрушка, застиранный серый зайчик с одним пришитым ухом.
Лида посмотрела на игрушку и почему-то разозлилась ещё сильнее.
— Хоть не пристаёшь, и то спасибо, — буркнула она.
Она легла на свою кровать, раскрыла книгу и уставилась в страницу.
«Глава третья…»
Дальше буквы поплыли.
Лида не заметила, как уснула.
Её вырвал из сна крик.
Не плач. Не каприз. Не детская истерика.
Крик человека, которого режут изнутри.
Лида подскочила так резко, что в глазах потемнело. Маша сидела на кровати, согнувшись пополам, обеими руками вцепившись в голову.
— А-а-а! Мамочка! Больно! Мамочка!
Лида застыла.
На секунду ей показалось, что это кричит не девочка. Что это кричит вся палата, стены, батарея, облупленная побелка. Что сам воздух орёт от боли.
— Тише… — выдохнула Лида, не понимая, кому говорит. — Тише, господи…
Маша закричала ещё сильнее.
Лида бросилась в коридор.
— Медсестра! Сюда! Быстро!
На посту женщина неторопливо подняла глаза.
— Что случилось?
— Она кричит! Ребёнок кричит!
— Сейчас.
— Да не сейчас! Быстро!
Медсестра открыла шкафчик, достала ампулу, шприц, ватный шарик. Двигалась так спокойно, что Лиде захотелось ударить её по рукам.
— Вы что, не слышите?!
— Слышу, — устало сказала та. — Не первая ночь.
Когда они вошли, Маша уже хрипела. Кричать сил не было. Только тоненько скулила и билась головой о подушку.
Лида прижала ладонь ко рту.
Медсестра сделала укол. Потом поправила одеяло. И неожиданно очень бережно провела пальцами по щеке девочки.
— Ну всё, маленькая. Потерпи. Скоро отпустит.
— Что это было? — спросила Лида.
Голос у неё был чужой. Пустой.
— Боли.
— Такие?
— У неё опухоль в голове. Препараты помогают, но не всё снимают.
— Так дайте сильнее.
Медсестра посмотрела на неё.
— Думаете, мы тут из вредности не даём?
Лида не ответила.
Женщина вздохнула.
— Будет кричать — зовите. По времени посмотрим. Больше, чем можно, не уколешь.
Она повернулась к двери, потом остановилась.
— Жалко её. За что ребёнку такое? Сначала мать бросила. Теперь это.
Дверь закрылась тихо.
Слишком тихо после такого крика.
Маша очнулась через полчаса.
— Пить, — прошептала она.
Лида сделала вид, что не слышит.
— Пить…
Она резко села.
— Да господи.
Встала, взяла кружку, поднесла к губам девочки.
Маша пила жадно. Вода стекала по подбородку на тонкую шею. Лида вытерла её салфеткой — грубовато, быстро, почти сердито.
— Спасибо, — прошептала Маша.
И свернулась калачиком, обняв своего зайца.
Лида долго стояла возле её кровати со стаканом в руке.
Потом поставила его так резко, что вода расплескалась на тумбочку.
— Я к ней в сиделки не нанималась, — сказала она санитарке утром, когда та принесла завтрак.
Пожилая женщина поставила подносы и улыбнулась Маше.
— А тебя никто и не нанимает, милая. Живи себе.
— Очень смешно.
Санитарка не обиделась. Подняла спинку Машиной кровати, села рядом и стала кормить её жидкой кашей.
— Ложечку за зайку. Ложечку за птичку. А эту — за Машу, потому что Маша у нас умница.
Девочка ела плохо. Давилась. Иногда закрывала глаза.
Лида отвернулась к окну.
За стеклом дворник сгребал мокрые листья. Они липли к асфальту, как старые письма, которые никто не хотел читать.
Днём Маша почти не говорила.
Лида радовалась этому.
Почти.
Потому что молчание ребёнка оказалось не легче крика. Оно лежало в палате тяжёлым комом. Маша смотрела в одну точку, сжимая заячье ухо, и иногда губы её беззвучно двигались.
— Что ты там шепчешь? — не выдержала Лида.
Девочка повернула к ней голову.
— Я маму зову.
Лида почувствовала раздражение.
— У тебя нет мамы.
Маша моргнула.
Один раз.
И Лида тут же пожалела. Не вслух, конечно. Вслух она никогда не жалела.
— Спи, — сказала она грубо. — Меньше думать будешь.
Маша послушно закрыла глаза.
А Лида отвернулась и до боли сжала пальцы.
Ночью всё повторилось.
Крик. Коридор. Медсестра. Укол. Ожидание, пока боль отпустит маленькое тело.
На следующую ночь — снова.
Потом днём.
Потом вечером.
Лида перестала спать. Она лежала, глядя в потолок, и ждала, когда начнётся. И от этого ненавидела Машу ещё сильнее.
За её боль. За её беспомощность. За то, что рядом с ней невозможно было оставаться каменной.
Однажды вечером санитарка принесла чистое бельё, остановилась у Машиной кровати и сказала:
— Красивые у тебя волосы были, наверное.
Маша потрогала ладошкой почти лысую голову.
— Были. Длинные.
— Отрастут, — машинально сказала санитарка.
В палате все трое поняли, что она соврала.
Маша улыбнулась первой.
— Тогда я заплету две косы.
Санитарка кивнула.
— Обязательно.
Лида закрыла глаза.
Ей захотелось закричать на них обеих.
Какие косы? Какие «обязательно»? Зачем врать ребёнку, который, может быть, не доживёт до утра?
Но она молчала.
Потому что правда была ещё хуже.
Ближе к полуночи Маша начала стонать.
Сначала тихо. Потом громче. Потом стала звать маму.
— Мамочка… мамочка, обними… пожалуйста… мне страшно…
Лида накрыла голову подушкой.
— Нет, — прошептала она. — Нет. Только не это.
— Мамочка…
Она выдержала десять минут.
Потом вскочила и побежала за медсестрой.
— Сделайте ей укол.
— Рано.
— Она мучается!
— Я знаю.
— Так сделайте что-нибудь!
— Нельзя. По времени нельзя.
Это слово ударило Лиду сильнее пощёчины.
Нельзя.
Ребёнку можно корчиться от боли. Можно звать мать, которой нет. Можно умирать в казённой палате среди синих стен.
А помочь — нельзя.
Инструкция.
Лида вернулась в палату.
Маша была в бреду. Она металась на кровати, то поджимая колени, то выгибаясь, будто боль поднимала её изнутри. Маленькие пятки били по простыне. Ручки хватали воздух.
— Мама… мама, где ты… я ждала… я хорошая… я больше не буду…
Лида села на свою кровать.
Она не плакала.
Слёзы закончились давно, ещё где-то между третьей химией и фотографией чужого младенца.
Но сейчас внутри неё что-то треснуло.
Не сердце. Сердце у неё, как она считала, давно стало камнем.
Треснул камень.
Маша скулила уже без слов. Только иногда выдыхала:
— Обними…
Лида вцепилась пальцами в край матраса.
— Замолчи, — прошептала она. — Пожалуйста, замолчи.
Маша не могла.
Лида встала.
Медленно.
Как во сне.
Она подошла к своей подушке, взяла её двумя руками и посмотрела на Машу.
Мысль пришла не словами.
Просто вдруг стало ясно: можно закончить это. Прямо сейчас. Остановить крик. Остановить боль. Остановить эту страшную несправедливость, от которой мир почему-то не раскалывался пополам.
Она подошла к детской кровати.
Маша лежала, запрокинув голову. Глаза закрыты. Губы дрожат.
Лида подняла подушку.
И в этот момент девочка открыла глаза.
Большие. Мутные от боли. Совсем не детские.
— Мамочка, — прошептала она. — Ты пришла?
Лида замерла.
Подушка в её руках стала тяжёлой, как камень.
— Я не…
— Обними меня, мамочка.
И всё.
Лида бросила подушку на пол так, будто она обожгла ей руки.
Потом сама не поняла, как оказалась рядом. Легла на край Машиной кровати, неловко, боком, стараясь не задеть трубки.
Девочка сразу вцепилась в неё.
Руками, ногами, всем своим маленьким умирающим телом.
— Мама… — выдохнула Маша. — Я ждала.
Лида хотела оттолкнуть её. Хотела сказать: «Я не твоя мать». Хотела вернуть между ними границу, за которой ещё можно было ненавидеть, злиться и не чувствовать.
Но Маша дрожала.
И Лида обняла её.
Сначала осторожно. Неловко. Будто брала на руки не ребёнка, а чужую боль, которую можно уронить.
Потом крепче.
— Тише, — сказала она. — Тише, маленькая.
Маша всхлипнула.
— Расскажи сказку.
— Я не знаю сказок.
— Любую.
Лида смотрела в темноту над её головой.
В детстве ей читала мама. Когда-то. До того, как сама стала сухой, резкой, вечно недовольной женщиной, которая умела выживать, но разучилась согревать.
— Жила-была… — начала Лида и осеклась.
Маша затихла, слушая.
— Жила-была девочка, — хрипло сказала Лида. — Очень смелая девочка. Она жила в большом сером замке, где все ходили тихо-тихо, потому что боялись разбудить дракона.
— А дракон злой? — прошептала Маша.
— Нет. Он просто болел.
— Как я?
Лида закрыла глаза.
— Да. Как ты.
Маша крепче прижалась к ней.
— А мама у девочки была?
Лида не сразу ответила.
— Нашлась.
— Хорошая?
— Самая лучшая, — сказала Лида. И голос у неё дрогнул. — Просто она долго не знала, что её ждут.
Маша улыбнулась сквозь боль.
— Я знала.
Лида прижала губы к её горячему лбу.
— Прости меня, — прошептала она так тихо, что, может быть, услышал только Бог. Если он вообще был в этой палате.
До утра они лежали вместе.
Маша то проваливалась в сон, то снова начинала метаться. Лида держала её, гладила по спине, поправляла одеяло, вытирала влажное лицо. Когда девочка хваталась за голову, Лида ловила её руки и целовала маленькие пальцы.
— Потерпи, моя хорошая. Потерпи, доченька. Ещё чуть-чуть. Я здесь. Я никуда не уйду.
Слово «доченька» сорвалось само.
И не убило Лиду.
Наоборот.
Будто в мёртвой комнате внутри неё вдруг открыли окно.
Она думала, что будет молиться за себя. Торговаться за дни, недели, шанс, отсрочку.
Но теперь она просила только об одном.
Не себе.
Ей.
Господи, если ты есть, забери боль. Не ребёнка — боль. Оставь ей утро. Оставь ей солнце. Оставь ей хоть что-нибудь светлое перед концом.
Под утро Маша вдруг перестала стонать.
Лида испугалась этой тишины сильнее крика.
— Маша?
Девочка открыла глаза.
Спокойные.
Удивительно ясные.
— Мама, — сказала она. — А мы пойдём гулять?
Лида посмотрела на окно.
За стеклом занимался рассвет. Небо было бледно-золотым, словно кто-то осторожно зажёг свет за краем мира.
— Пойдём, — сказала Лида.
Она не знала, сказала ли это вслух.
Палата исчезла не сразу.
Сначала пропал запах лекарств. Потом синие стены. Потом писк аппарата. Потом тяжесть в теле, боль под рёбрами, сухость во рту, страх.
Они стояли на лугу.
Под ногами хрустела подмороженная трава. Осень лежала вокруг золотая, прозрачная, почти невесомая. Солнце поднималось низко, тёпло, будто гладило землю ладонью.
Маша держала Лиду за руку.
У неё были волосы.
Длинные, светлые, спутанные ветром.
— Мама, смотри! — крикнула она вдруг. — Бабочки!
Лида засмеялась.
Настоящим смехом. Тем, которого не слышала от себя много лет.
— Какие бабочки, глупая? Осень же.
Но над лугом и правда кружились бабочки.
Белые. Жёлтые. Почти прозрачные.
Маша вырвала ладошку и побежала к ним, лёгкая, живая, звонкая.
— Догоняй!
— Куда ты так быстро, доченька?
Лида побежала следом.
И впервые за долгое время ей не было больно.
Утром санитарка открыла дверь палаты и остановилась на пороге.
Потом тихо позвала медсестру.
Лида лежала на детской кровати, обнимая Машу. Девочка прижималась к ней лицом, как к матери, которую наконец дождалась.
На полу возле кровати лежала подушка.
На тумбочке стоял недопитый стакан воды.
За окном светило холодное осеннее солнце.
Медсестра долго молчала. Потом сняла очки и вытерла глаза краем халата.
— Обе?
Санитарка кивнула.
Она подошла ближе, поправила одеяло на Машиных ногах, потом накрыла Лидино плечо.
— Обе.
Медсестра посмотрела на их лица и вдруг прошептала:
— Странно. Будто не мучились совсем.
Санитарка погладила Машу по щеке. Потом Лиду — осторожно, почти по-матерински.
— Может, и правда не мучились, — сказала она тихо. — Может, они просто нашли друг друга.
Она постояла ещё минуту.
Потом перекрестилась.
– Ну вот и встретились две одинокие души. И упокоились, – сказала, улыбнувшись, пожилая санитарка и продолжила скатывать матрасы.