Вероника нашла коробку на антресолях в мае, из-под зимних сапог, с ромашками на боку. Картонная, затёртая по краям. Внутри лежали студенческие вещи: значок комсомола, три открытки с восьмым марта, студенческий билет в потрескавшейся кожаной обложке.
И фотография.
На снимке Вероника сама. Первый курс, серый коридор общежития. Рядом с ней стоит незнакомая девушка в синем пальто с белым меховым воротником.
Вероника перевернула карточку. На обороте ничего. Только белая кайма, как делали в те годы. Ни имени, ни даты.
Она долго смотрела на снимок. Ждала, что вспомнит. Не вспомнила.
Комната двести четырнадцать
Осенью 1982-го Вероника (тогда Ника, девятнадцать лет, из Невинномысска Ставропольского края) приехала в Куйбышев, поступила в Политехнический, попала в общежитие №2. Длинный жёлтый корпус за парком. Третий этаж. Комната двести четырнадцать.
Соседку звали Фая, Фаина Горшкова, экономический факультет, из Оренбурга. Она разложила вещи в первый же час и сразу взяла в руки всё хозяйство.
— Ну, вот здесь мы поставим холодильник, тут тумбочки. Окно буду открывать по утрам — ты не против?
— Нет, не против.
— Ладно. А вещи много привезла?
— Чемодан и сумка.
— Нормально. Вешалки вон там.
Фая кивнула в сторону двери и начала вешать свои блузки. На этом знакомство было закончено.
В тот год всё было в первый раз. Столовая с алюминиевыми подносами, перловая каша восемь копеек, компот четыре. Стипендия сорок рублей, которую Ника сразу пересчитала на тетради и консервы. Троллейбус двойка до Политеха в семь утра, промозглый, набитый, окна в конденсате. Телевизор «Рубин» в красном уголке: вечером к нему собирался весь третий этаж и молчал над новостями. На пятом у ребят с механического стоял магнитофон «Весна-202», и «Траву у дома», «Земляне», главный хит того года, крутили с утра до отбоя. Ника выучила песню наизусть за первые две недели, хотя никто специально не учил.
— Ты уже привыкла? — спросила Фая как-то за чаем. Чайник был чужой, оставленный прежним жильцом, с надписью «Саша» на ручке.
— Привыкаю. Только людей много.
— Это ещё тихо, — фыркнула Фая. — Вот на сессии будет ор. Сейчас все смирные.
Ника кивнула. Это был хороший вечер, чай, и Фая рядом, и чужой чайник с именем Саша.
Девушку в синем пальто Ника тогда ещё не замечала.
Синее пальто с белым воротником
Сначала мелькало. Высокая фигура в коридоре четвёртого этажа. Синее пальто с белым меховым воротником, немного набок, как будто второпях надетым. Ника жила на третьем, а на четвёртый попадала иногда: к Надьке с кафедры черчения за учебником, к девчонкам с химии за конспектом.
И всякий раз видела её.
Девушка всегда ходила одна. Никогда не смеялась. Ни в коридоре, ни в столовой, ни в красном уголке по вечерам. Шла быстро, смотрела вперёд, не оглядываясь.
За ужином Ника рассказала Фае.
— Высокая, в синем пальто. Всё время на четвёртом.
— Ну и что? — Фая намазывала масло на хлеб. — Мало ли кто там ходит.
— Она странная. Никогда не с кем.
— Странная, — согласилась Фая. — Ну и ладно. Здесь много странных. Сама такая.
— Я не странная.
— Ага. Приехала из Невинномысска и спрашиваешь меня про незнакомых девчонок. Совсем нестранная.
Ника не нашлась что ответить.
Потом был октябрь. Холодно, рано темнело. Ника однажды проснулась в пять утра, туалет в конце коридора, надо идти. Темно. В коридоре никого. Она шла, зябко обхватив себя руками, и вдруг услышала на лестнице шаги.
Посмотрела вниз через перила.
Девушка в синем пальто спускалась с четвёртого. С небольшой сумкой через плечо. Тихо, почти беззвучно. Пять утра, совсем темно, и она уходила куда-то, как будто так и надо.
Помнит как сейчас: пальто, сумка, белый воротник в темноте.
Если бы Ника тогда окликнула, но не окликнула. В пять утра не окликают незнакомых. Тем более в темноте.
Нет у меня такой
Серафима Семёновна вела журнал так, словно в нём военная тайна: двумя руками, в тишине, не терпя посторонних взглядов.
— Четыреста одиннадцатая? — Она перелистнула. — Савельева. Морозова. Куприна. Три человека. Всё.
— Но я несколько раз видела ещё одну там. Высокая, в синем пальто.
— С другого этажа к подружке ходит. — Серафима Семёновна закрыла журнал. — Мне по спискам всё чисто. Вы мне тут детективов не разводите, девушка.
— Она каждый день. Я уже несколько недель вижу.
— Девушка. — Голос стал отрезанным. — Я сказала: чисто. Поняли меня?
Ника поняла. Вышла в коридор, дверь за ней захлопнулась, как крышка.
В ноябре 1982-го умер Брежнев. Институт притих. Флаг полуспущен над входом, комсомольское собрание в актовом зале, в коридорах говорили тихо. Фая весь вечер просидела с конспектом и не подняла головы.
На том собрании девушка в синем пальто тоже была. Ника заметила её у входа в зал, стояла у стены, смотрела в пол. Когда всё закончилось, ушла первой. Быстро и тихо, как прежде.
А потом был декабрь. Сессия, конспекты до часу ночи, зачёты. Жизнь закрутилась. И в какой-то день, уже под самый новый год, Ника вдруг поняла: синего пальто давно нет в коридоре. Неделю. Может, две. Она не заметила точно когда.
Спрашивать Серафиму Семёновну не пошла.
Сорок два года спустя
Прошло сорок два года, и Вероника написала Любе в Телеграм, Любовь Моисеенко, из их группы, жила в Самаре, звонила по праздникам. Прикрепила снимок.
«Лю, ты не узнаёшь эту девушку рядом со мной?»
Ответ пришёл через семь минут.
«Вер, это же Ксюша с химфака! Помню её, высокая, тихая. Она потом уехала. Говорили, в Германию. Или в Израиль. Точно не помню уже.»
Ксюша с химфака.
У неё было имя. По крайней мере, по версии Любы.
Вероника написала Варваре Кисловой, Варя жила на Ново-Садовой, они виделись иногда. Тоже их группа, тоже Куйбышев, тоже 1982-й.
Варя ответила на следующий день:
«Ксюша? У нас в группе никакой Ксюши не было. И с химфаком мы почти не пересекались, там своя компания была. Пришли снимок, я посмотрю.»
Вероника послала.
Варя смотрела долго, часа три, потом написала:
«Нет. Не знаю её. Может, ты что-то перепутала?»
Вероника перечитала оба ответа. Потом снова посмотрела на снимок.
Две однокурсницы. Одна общага. Одна фотография. Два ответа, которые не сходятся ни в чём.
Фотография теперь лежит на столе. Рядом, кружка с чаем, давно остывшим. Та девушка смотрит мимо объектива, немного вбок, как будто за спиной фотографа что-то происходит и она хочет уйти раньше, чем её позовут.
Синее пальто. Белый воротник. Ноябрь восемьдесят второго.
А ведь могла бы окликнуть тогда. На лестнице, в пять утра. Просто, «эй, подожди». И тогда, возможно, стало бы понятнее.
Только в пять утра незнакомых не окликают. По крайней мере, Ника не окликнула.
Стали бы вы искать ответ через сорок лет, или лучше оставить загадку загадкой? Варя говорит: не было никакой Ксюши. Люба уверена, что была. Фотография лежит между двумя версиями, а разобраться теперь, по всей видимости, не получится. Я собираю истории без объяснения, студенческие, советские, дворовые. Подпишитесь, если такие интересны.