Ежедневник нашёлся случайно между старым учебником химии и коробкой ёлочных игрушек. Синяя обложка, вытертая по углам до белого картона. Я держала его в руках и не могла вспомнить, зачем забралась на антресоли.
А, да. Искала гирлянду.
Гирлянду я так и не нашла. Зато нашла себя – семнадцатилетнюю, с почерком, похожим на птичьи следы. Я села прямо на пол, между коробок, и открыла на первой странице.
«Дорогая Лариса из будущего», – было написано сверху.
Я фыркнула. Ну здравствуй, дорогая.
Муж ушёл в гараж возиться с машиной – значит, до обеда меня никто не побеспокоит. Я поджала ноги и стала читать. А через десять минут поняла, что у меня холодеют пальцы.
Потому что на третьей странице был список. Ровные семь пунктов, подчёркнутые синей ручкой. Под ним – подпись: «Клянусь, что к пятидесяти сделаю всё».
Я читала и смеялась. Потом перестала смеяться. А потом почему-то смахнула что-то с ресниц.
Первый пункт: Париж. Обязательно весной, обязательно с этюдником.
Этюдник. Боже мой, какой этюдник, я и кисть в руках толком не держала. Но в семнадцать мне казалось, что к пятидесяти я буду именно такой женщиной – в плаще, с этюдником, на мосту через Сену. Откуда это всё взялось, я даже не помню. Наверное, из какого-то фильма по телевизору.
Второй пункт: написать роман. Не рассказ, не повесть – именно роман. Толстый, с твёрдой обложкой, в книжном магазине на полке «Русская проза».
Третий: выйти на сцену. Хоть раз в жизни – в театре, в концертном зале, где угодно. Чтобы зал. Чтобы свет. Чтобы аплодисменты.
Четвёртый: большая любовь. Такая, чтобы захватывало дух. Обязательно с художником – у меня в голове тогда все интересные мужчины были художниками. Кто их знает почему.
Пятый: белый рояль. Просто белый рояль в гостиной. Играть я, правда, не умела, но это мелочи.
Шестой: свой сад. С яблонями, сиренью и беседкой, увитой виноградом. Чтобы соседи заглядывали через забор.
Седьмой: море каждый год. Непременно разное – то Чёрное, то Средиземное, то ещё какое-нибудь.
Я закрыла ежедневник и положила его рядом на пол.
Так. Давай по пунктам, дорогая.
Париж. В Париже я не была. Я была в соседнем городе, в санатории, по путёвке от школы. Плащ у меня есть – бежевый, куплен на рынке. Этюдника нет и никогда не было.
Роман не написан. Вообще, если честно, я с тех пор не написала ничего длиннее заявления на отпуск. Зато прочитала, наверное, пару тысяч книг – но это ведь не считается, правда?
На сцену я выходила. Да, выходила. Каждый сентябрь – на линейку. Говорила в микрофон: «Поздравляю вас с началом учебного года». Это в каком-то смысле тоже сцена. Но аплодисменты обычно были вялые, потому что дети уже хотели домой.
Большая любовь с художником не случилась. Художников в нашем районе вообще мало. У меня был Гриша – инженер с завода, молчаливый, с руками в машинном масле. Он подарил мне на первом свидании кленовый лист. Прямо с улицы поднял и протянул. Я помню, как подумала: «И это всё?» А потом как-то так получилось, что мы до сих пор живём в одной квартире. Уже больше тридцати лет.
Белого рояля у меня нет. У меня есть старое пианино «Заря», подаренное свекровью. Оно расстроенное и стоит в углу, на нём лежат книги и вязаные салфетки. Дочка в детстве пыталась учиться играть, но бросила после второго года.
Своего сада нет. Есть шесть соток за городом, где я каждое лето гну спину над помидорами. Яблони две – одна антоновка, вторая какая-то безымянная, Гриша её прививал сам и до сих пор не понимает, что получилось. Сирень у соседей, свисает через забор – это, видимо, тоже не считается.
Море я видела семь раз за всю жизнь. Чёрное. Всегда одно и то же. Один раз – с подругой, один раз – с Гришей в свадебное, остальные – с дочкой, когда она была маленькой.
Вот и весь отчёт, дорогая семнадцатилетняя. Клятву я не выполнила.
Я посидела ещё немного, глядя на синий корешок ежедневника. А потом открыла снова – и между страницами что-то зашуршало.
Кленовый лист.
Тот самый. Плоский, полупрозрачный, рыжий с красными прожилками. Я совсем забыла, что засунула его туда. Тогда, в девятнадцать, когда Гриша только начал меня провожать.
Я смотрела на лист и чувствовала себя очень глупо.
Вечером я никому про ежедневник не сказала. Положила на полку в спальне, между словарями, и сделала вид, что не было никакой находки. Но он лежал там и словно светился сквозь корешки.
За ужином Гриша рассказывал про соседа, который купил новый инструмент. Я кивала. Я смотрела на его руки – те самые, что подняли кленовый лист тридцать три года назад. Сейчас они были в мелких царапинах, потому что он что-то чинил в гараже.
– Ты чего молчишь? – спросил он.
– Ничего. Устала.
– Ложись пораньше.
Вот и весь разговор.
Я легла, но не заснула. Лежала и перебирала в голове свой список. Семь пунктов. Ни одного выполненного.
А потом стала перебирать то, чего в списке не было.
Я стала учительницей литературы. В семнадцать я этого точно не планировала – я же писательницей собиралась быть, не училкой же. Но как-то так вышло, что после института пошла в школу «временно, на пару лет, пока не пристроюсь». И осталась. И уже тридцать лет стою у доски, читаю детям вслух Пушкина и объясняю, почему Татьяна не побежала за Онегиным.
У меня дочь. Юля. Сейчас ей двадцать шесть, она живёт в другом городе, работает в какой-то фирме – я так и не поняла, чем она там занимается. Звонит раз в неделю. Иногда присылает фотографии котёнка – у неё рыжий котёнок по имени Пельмень.
В списке про детей не было ни слова. В семнадцать лет я о них даже не думала. Дети – это что-то такое, что случается с другими женщинами, с тётями на работе, с мамой. Не со мной. У меня же Париж и этюдник.
Когда родилась Юля – и оказалось, что мир можно вообще перекрасить. Что есть такое ощущение – запах детской макушки, когда она спит у тебя на плече. Что можно в три ночи сидеть с ребёнком на руках и смотреть, как он дышит, – и тебе хорошо. Просто хорошо, без причины.
Этого в списке не было.
Не было ещё многого. Не было, например, подруги Тани, с которой мы дружим со школы и к которой я бегаю выговариваться, когда становится совсем тяжко. Не было тихих вечеров, когда Гриша читает газету, а я проверяю тетради, и мы час молчим рядом, и это лучшее молчание на свете. Не было того, как пахнет сирень в мае, когда я открываю форточку в классе, и дети сразу становятся непослушными, потому что весна.
Не было моих учеников.
Я лежала в темноте и думала про этих учеников. Про Сашу, который пришёл ко мне в пятом классе с огромными очками и заиканием, а в одиннадцатом читал на выпускном стихи, и зал плакал. Про Свету, которая написала такое сочинение про «Капитанскую дочку», что я показывала его всему педсовету. Про Валеру, который подрался из-за того, что кто-то сказал, что «Война и мир» – это скучно.
Этих детей в моём списке тоже не было.
А получается, что именно они и были моей жизнью.
В воскресенье я проснулась раньше Гриши, сварила кофе и села на кухне с ежедневником. Открыла на пустой странице ближе к концу.
И стала писать ответ.
«Дорогая Лариса из прошлого», – вывела я.
И замерла. Потому что не знала, что сказать себе семнадцатилетней.
Сказать, что она дура? Нет, она не дура. Она умная, она талантливая, она в свои семнадцать совершенно точно считала, что если хочешь – всё получится. И была права – именно в тот момент она была права.
Сказать, что все её мечты – ерунда? Нет, это несправедливо. Она мечтала красиво. У неё был вкус. Париж, рояль, сад – это же красиво, это не про деньги и не про славу, это про что-то живое.
Сказать, что она промахнулась? Она не промахнулась. Она просто мечтала о чужой жизни.
Я вдруг поняла это очень ясно, на кухне, с остывающим кофе. Все семь пунктов моего списка были не про меня. Они были про какую-то другую девушку, которая мне очень нравилась, – из книжки, из кино, из подслушанного разговора взрослых. Эта девушка ехала в Париж с этюдником, эта девушка играла на белом рояле, эта девушка любила художника.
А я – нет. Я другая.
Я – та, которая весной открывает форточку и слушает, как дети шушукаются про первую любовь. Я – та, которая печёт пироги с капустой по четвергам, потому что у Гриши четверг всегда был тяжёлый на заводе, и ему нужна была именно капуста, не что-нибудь другое. Я – та, которая засыпает, держа мужа за локоть, и это уже сложилось в привычку за столько лет, что я, наверное, в другой позе спать уже не смогу.
Я – та, которая тридцать лет читает одних и тех же «Онегина» и «Мцыри» новым детям – и каждый раз это новое стихотворение, потому что дети другие.
Вот это и была я. А не та, с этюдником.
Я всё-таки дописала письмо. Получилось коротко.
«Дорогая Лариса из прошлого. Не переживай, ни один пункт из твоего списка не выполнен. Зато выполнилось много другого – того, про что ты тогда не знала, что оно существует. И это, знаешь, оказалось лучше. Не потому что мой город лучше Парижа и пирог с капустой лучше рояля. А потому что оно – моё. А твой список был чужой.
Прости, что разочаровала. И спасибо, что мечтала. Мечтать – это вообще хорошо, даже если не о том».
Я закрыла ежедневник и положила ладонь сверху.
Сидела так, наверное, минут десять.
В понедельник я пришла в школу с мыслью, от которой сама удивлялась. У меня был седьмой класс, первый урок. Мы проходили «Мой первый друг, мой друг бесценный» Пушкина – про лицей, про Пущина, который приехал к нему в ссылку.
И я вдруг сказала им:
– А давайте вы напишете письмо.
– Какое, Лариса Петровна? – спросила девочка с первого ряда.
– Сам себе. Взрослым.
Класс зашумел.
– А чего там писать?
– Что хотите. Какую жизнь вы хотите. О чём мечтаете. Что обещаете себе сделать. Положите в конверт, заклейте, напишите сверху «Открыть в сорок».
– А зачем? – спросил мальчик у окна.
Я задумалась. И сказала честно:
– Не знаю точно. Может быть, чтобы через много лет почитать и посмеяться. А может, чтобы понять что-то про себя. У меня есть такое письмо. Я его вчера нашла.
– И что? – спросили сразу несколько голосов.
– Ничего не сбылось, – сказала я. И улыбнулась. – Но это оказалось не так важно.
Они смотрели на меня как на сумасшедшую. А потом стали писать. Целый урок писали, сгорбившись, прикрывая листки локтем. Я ходила между рядов и не смотрела – честно не смотрела. Все сложили в свои конверты и обещали положить дома в укромное место, где будет ждать своего времени.
Вечером дома я рассказала Грише. Впервые за много лет рассказала ему что-то, чего он не спрашивал.
Про ежедневник. Про список. Про кленовый лист.
Он слушал молча, как всегда. Потом сказал:
– А я помню этот лист.
– Правда?
– Ну конечно. Я его специально искал. Шёл за тобой минут десять, а познакомиться боялся. Подумал: вот подниму лист, скажу – это вам. Или убегу. Или сделаю вид, что обронил.
– И сказал.
– И сказал.
Мы помолчали. Он пил чай, разглядывая дно кружки.
– А если бы я тогда отмахнулась? – спросила я.
– Значит, другую бы встретил. – Он посмотрел на меня. – Но ты не отмахнулась.
Я не знала, что ответить. Я встала и пошла в спальню. Открыла шкатулку на комоде – маленькую деревянную, в ней у меня лежат всякие мелочи, которые не носятся, но выбросить жалко.
На дне, под сломанными серьгами и старыми значками, лежало колечко. Тонкое, серебряное. Я купила его себе в девятнадцать лет, через пару лет после того списка, – на какую-то первую зарплату с практики. Купила как обещание. Вроде: я буду той женщиной из списка, и у меня будет на пальце это кольцо, напоминание.
Я носила его года два. Потом сняла. Лежит тут, считай, полжизни.
Я подержала его на ладони. Металл был холодный.
А потом надела на мизинец правой руки. На безымянный оно уже не налезло, потому что пальцы у меня теперь другие. Но на мизинец село хорошо.
Я посмотрела в зеркало. В зеркале была я – учительница литературы, пятьдесят два года. А на мизинце – тонкое кольцо из девятнадцати лет. И знаете, оно подошло.
Оно подошло не как обещание, а как примирение.
Как будто та девушка из списка и я из этого зеркала наконец встретились и пожали друг другу руки. Она сказала: «Ну ты же, в общем-то, ничего». А я ей: «И ты тоже. Мы бы поладили».
Ежедневник я обратно на антресоль не убрала. Положила в ящик стола, рядом со старыми открытками. Кленовый лист вернула между тех же страниц – пусть лежит.
Через неделю позвонила Таня – та самая, про которую я уже говорила. Единственная, кому я могу позвонить в три ночи, если что.
– Ларис, – сказала она, – ты чего такая задумчивая в выходные была?
– Ежедневник нашла старый.
– Свой?
– Свой. Семнадцатилетний.
Она замолчала. А потом засмеялась.
– Читала список?
– Читала.
– И?
– Ничего не сбылось, Тань.
– Слушай, – сказала она, – я свой десять лет назад нашла. Знаешь, какой у меня был первый пункт? «Стать знаменитой балериной».
Я захохотала. Таня – товаровед в магазине, ростом метр пятьдесят восемь, в жизни на пуанты не вставала.
– Серьёзно?
– А то. А второй – «родить семерых детей».
– А у тебя двое.
– Двое, Лариса. И то с трудом.
Мы смеялись минут пять. А потом она сказала:
– Знаешь, я тогда ревела над этим списком. Как дура. Чуть не выкинула ежедневник.
– А не выкинула?
– Не выкинула. Подумала: всё-таки это я его писала. Пусть лежит. Может, внуки почитают, посмеются.
– Ага.
– Ларис, – сказала она вдруг серьёзно, – а ты знаешь, что мы с тобой в семнадцать лет были вот такие мечтательницы?
– Знаю.
– Но вот что странно. Я бы хотела, чтобы моя дочь в семнадцать тоже была такой же. С похожим списком.
Я подумала секунду.
– Я тоже, – сказала я. – Я тоже хочу, чтобы Юля мечтала про Париж, даже если не доедет.
– Вот. И я про это.
Мы попрощались.
Гриша сидел в кресле. Я подошла, села рядом на подлокотник – неудобно, но мне хотелось прислониться к чему-то тёплому. Он приобнял меня за талию.
– Слушай, – сказала я, – давай летом всё-таки съездим на море.
– Опять то же Чёрное?
– А давай в этот раз подальше куда-нибудь. В другой посёлок. Чтобы новый.
Он хмыкнул.
– Ну поехали. Тебе этюдник купить?
– Какой ещё этюдник?
– Ну мало ли. Вдруг рисовать захочешь.
Я посмотрела на него. Он не улыбался – он вообще улыбается редко. Но было понятно, что он шутит.
– Гриш, – сказала я, – а ты откуда знаешь про этюдник?
Он пожал плечами.
– Ты же вчера про ежедневник рассказывала.
– Я не упоминала этюдник.
– Упоминала. Ты сказала: «Я должна была ехать в Париж с этюдником».
– Правда?
– Правда.
Я помолчала. Надо же. А я и не помнила, что сказала.
– Я не буду рисовать, – сказала я. – Поздно учиться.
– Почему поздно? – спросил он, всё так же глядя в газету. – Вот моя мать вышивать начала в шестьдесят. Сейчас у неё вся квартира в салфетках.
– Это разные вещи.
– Это одинаковые вещи.
Я посидела рядом ещё минут десять. Потом встала и пошла проверять тетради. На мизинце поблёскивало серебряное колечко – я почти забыла, что надела его.
За окном уже темнело. Снег, белый фонарь, пустой двор. Я села за стол, открыла первую тетрадь.
Саша Т., седьмой „Б", сочинение: «Чему меня научил Пушкин».
Я читала и улыбалась. И думала: вот она, моя сцена. Вот мой роман. Вот моё море.
Не то, о котором я мечтала в семнадцать. А то, которое сложилось само – из тетрадей, из кленового листа, из пирога с капустой по четвергам. Из того, что муж сегодня помнит про этюдник, хотя я сама забыла, что о нём говорила.
Может быть, жизнь вообще не выполняет списки. Может, она пишет свой – тихо, мимо нас, пока мы заняты тетрадями.
И хорошо, что пишет.
Потому что её список всегда оказывается лучше нашего.
А гирлянду я, кстати, всё-таки нашла. На следующий день. Она лежала в той же коробке, куда я уже два раза заглядывала. Просто в самом низу. Такое бывает – ищешь одно, находишь другое, а потом и то, за чем лез, тоже находится. Только оно тебе уже как будто не так и нужно.
Я повесила её на окно, включила. Лампочки замигали – красная, жёлтая, зелёная, синяя.
Гриша зашёл на кухню, посмотрел.
– Зачем гирлянда? Праздника же нет.
– А вдруг будет, – сказала я.
Он пожал плечами и пошёл в гараж.
А я осталась стоять и смотреть, как мигают лампочки. И почему-то подумала, что семнадцатилетняя Лариса, наверное, сейчас смеялась бы надо мной. Сидит, глупая, смотрит на гирлянду в будний день, никакого Парижа.
Ну и пусть смеётся.
Я ей машу. Серебряным колечком на мизинце.
И говорю ей: дорогая, не все мечты – про то, чтобы сбыться. Некоторые – про то, чтобы мечтать. И они уже сбылись в тот момент, когда ты взяла синюю ручку и написала первый пункт.
Спасибо тебе. И иди спать, пожалуйста.
А у меня – седьмой «Б». И ещё тридцать лет всякой жизни впереди – если повезёт. И если не повезёт, то хотя бы десять.
Этого, в общем-то, вполне достаточно.