Я всегда считала себя человеком разумным.
Не суеверным, не истеричным, не из тех, кто видит знаки в трещинах на потолке и слышит голоса в шуме холодильника. В нашем посёлке таких женщин хватало и без меня. Одна соседка была уверена, что у неё под окном по ночам ходит покойный муж. Другая не выносила мусор после заката, потому что «деньги уйдут». Третья десять лет подряд рассказывала, что в заброшенной школе горит свет, хотя электричество там отключили ещё при Ельцине.
Я над этим посмеивалась.
До той ночи.
Это случилось в конце ноября, когда снег ещё не лёг, а земля уже промёрзла так, что на ней звенели каблуки. Воздух был мокрый, колючий, с запахом дыма и гнилых листьев. Такие вечера у нас в посёлке самые неприятные: темнота наступает рано, фонари горят через один, собаки лают будто не на людей, а на что-то невидимое.
Я жила одна.
Муж умер за три года до этого. Детей у нас не было. Вернее, была одна беременность, но она закончилась так, что после больницы я не могла смотреть на детские вещи в магазинах. Врачи говорили спокойно: «Так бывает». А для меня это «так бывает» стало точкой, после которой в доме поселилась тишина.
Сначала я даже радовалась тишине. Никто не спорит, не хлопает дверями, не оставляет кружки на подоконнике. Потом поняла: тишина — это не покой. Это когда холодильник щёлкает, и ты вздрагиваешь, потому что больше некому шуметь.
В тот вечер я пришла с работы поздно. Работала я в районной библиотеке: книги, пенсионеры, школьники, отчёты, пыльные полки, разговоры про коммуналку. День был тяжёлый, потому что начальница заставила нас перебирать старые подшивки газет. Я еле дошла до дома, поставила чайник, сняла сапоги и только собралась переодеться, как в дверь постучали.
Не в звонок. Именно постучали.
Три раза.
Глухо, осторожно.
Я замерла.
У нас не принято ходить по гостям в девять вечера без звонка. Тем более в такую погоду. Я подошла к двери и спросила:
— Кто там?
За дверью помолчали.
Потом женский голос ответил:
— Простите. Можно воды?
Я посмотрела в глазок.
На крыльце стояла женщина лет тридцати пяти. В тёмном пальто, без шапки, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Рядом с ней мальчик лет пяти-шести, в синей куртке и большом шарфе. Он держал её за руку и смотрел не в дверь, а куда-то в сторону, к старой яблоне.
Я открыла не сразу.
Сначала спросила:
— Вы откуда?
Женщина подняла глаза. Лицо у неё было странное: не испуганное даже, а будто уставшее до полной пустоты.
— Мы с автобуса. Он сломался у поворота. Нам надо было до станции, но водитель сказал ждать другой. Ребёнку плохо. Можно воды? Мы дальше пойдём.
Я приоткрыла дверь на цепочку.
Мальчик кашлянул. Сухо, хрипло. У него дрожали губы.
Я тогда подумала: если не пущу, потом себя съем.
— Заходите, — сказала я. — Только ненадолго.
Женщина кивнула так, будто не поверила, что я согласилась.
Они вошли.
И в ту же секунду мне стало холодно.
Не от двери. Не от ветра. А будто вместе с ними в дом вошёл сырой подвал. Такой запах бывает в старых погребах, где лежит картошка, мокрые доски и что-то давно забытое.
— Разувайтесь, — сказала я.
Женщина наклонилась к мальчику:
— Снимай ботинки, Миша.
Имя ударило меня неожиданно.
Моего нерождённого ребёнка я тоже хотела назвать Мишей. Муж смеялся: «А если девочка?» Я отвечала: «Тогда Мишель». Глупо, конечно. Но тогда мы были счастливы и могли шутить обо всём.
Я отвернулась к чайнику.
— Чай будете?
Женщина сначала хотела отказаться, но мальчик посмотрел на неё так, что она тихо сказала:
— Если можно.
Я провела их на кухню. Мальчик сел на край стула, аккуратно положив руки на колени. Не крутился, не просил телефон, не трогал салфетки. Слишком тихий ребёнок всегда вызывает тревогу.
— Замёрз? — спросила я.
Он кивнул.
— Сахар в чай?
Он посмотрел на женщину. Та ответила за него:
— Одну ложку.
Пока я наливала чай, женщина всё время оглядывалась на окно. Будто ждала, что там кто-то появится.
— Вы к кому едете? — спросила я.
— К сестре, — сказала она.
— В наш посёлок?
— Нет. Дальше.
— А почему через нас?
Она запнулась.
— Так получилось.
Мне это не понравилось. Но я видела ребёнка. Он грел пальцы о кружку, и у него были такие синие ногти, что все вопросы застревали.
— Можно позвонить кому-нибудь? — предложила я. — У меня телефон есть. Пусть вас встретят.
Женщина резко подняла голову.
— Не надо.
Слишком резко.
Я почувствовала неприятный укол внутри.
— Почему?
Она отвела глаза.
— Мы сами.
Я не стала давить. В посёлке всякое бывало. Женщины убегали от мужей, от долгов, от родственников, от самой жизни. Иногда лучше не спрашивать сразу.
Я поставила перед ними хлеб, сыр, вчерашние котлеты. Мальчик ел медленно, будто его учили не брать лишнего. Женщина почти не притронулась.
— Как вас зовут? — спросила я, чтобы разрядить тишину.
Она посмотрела на меня после паузы.
— Анна.
— А я Елена.
Мальчик вдруг поднял глаза.
И сказал:
— Я знаю.
У меня внутри что-то дёрнулось.
— Что знаешь?
Он моргнул, будто очнулся.
— Ничего.
Женщина положила руку ему на плечо. Пальцы у неё были белые, длинные, с обломанными ногтями.
— Он устал, — быстро сказала она.
Я попыталась улыбнуться.
— Понимаю.
На улице усилился ветер. В окне качнулась тень яблони. Старые ветки скребли по стеклу, и мальчик вдруг вздрогнул так, что расплескал чай.
— Тихо, Миша, — прошептала Анна.
Она сказала это не как мать, успокаивающая ребёнка. А как человек, который боится, что ребёнок выдаст лишнее.
И вот тут разумная часть меня должна была насторожиться окончательно. Нужно было сказать: «Извините, я вызову участкового». Или хотя бы позвонить соседке. Но я не сказала.
Потому что мальчик смотрел на меня.
Не просил. Не плакал. Просто смотрел.
А я за три года одиночества так отвыкла, чтобы кто-то нуждался во мне, что этот взгляд оказался сильнее осторожности.
— Останетесь до утра, — сказала я. — Ночью всё равно автобусов нет.
Анна побледнела.
— Нет. Нам нельзя.
— Почему?
Она сжала губы.
Мальчик вдруг тихо произнёс:
— Можно, мама?
Я решила, что он обращается к Анне.
Но он смотрел на меня.
На кухне стало так тихо, что я услышала, как в чайнике остывает металл.
Анна резко встала.
— Миша, перестань.
— Он просто устал, — сказала я, хотя голос у меня прозвучал неуверенно.
Женщина наклонилась к нему:
— Мы не должны были сюда заходить.
— Но ты сама сказала, — прошептал мальчик.
— Молчи.
Это уже было не похоже на обычную ситуацию.
Я поднялась.
— Анна, объясните мне, что происходит.
Она повернулась ко мне. В глазах у неё стояла такая усталость, что злиться было трудно.
— Если я скажу, вы нас выгоните.
— Возможно. А возможно, помогу.
Она усмехнулась.
— Вы уже помогли.
Мальчик начал кашлять. Сильно, с хрипом. Я достала из шкафчика сироп, который остался после болезни мужа. Потом вспомнила, что он просрочен, выругалась, налила тёплой воды.
— У него температура? — спросила я.
Анна приложила ладонь ко лбу ребёнка.
— Нет.
Но я видела, что врёт. Или не хотела признавать.
— У меня есть диван в комнате, — сказала я. — Вы переночуете. Утром решите, куда дальше.
Анна смотрела на меня долго.
— Вы пожалеете.
— Я уже много о чём пожалела в жизни, — ответила я. — Ещё одно переживу.
Она почему-то заплакала.
Без звука. Просто слёзы потекли по щекам, а лицо осталось неподвижным.
Я дала им чистое бельё, полотенце, достала из шкафа старую пижаму мужа для Анны и тёплую кофту для мальчика. Пока она переодевалась в ванной, Миша сидел на краю дивана и рассматривал комнату.
— У вас тут раньше была колыбель, — сказал он.
Я застыла у шкафа.
— Что?
Он показал пальцем в угол возле окна.
— Там. Белая.
У меня пересохло во рту.
Колыбель действительно стояла там. Муж сделал её сам, когда я была на шестом месяце. Белая деревянная колыбель с маленькими звёздочками по бокам. После больницы я заставила мужа убрать её на чердак. Он тогда молча отнёс. Потом ночью я слышала, как он плакал в ванной.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
Мальчик пожал плечами.
— Помню.
— Ты не мог помнить.
Он посмотрел на меня серьёзно.
— Я многое не мог.
В этот момент из ванной вышла Анна.
— Что он вам сказал?
— Ничего, — ответила я.
Почему-то мне захотелось его защитить. Хотя от кого — я не понимала.
Ночью я долго не могла уснуть.
Они лежали в комнате, я — в спальне. Дверь оставила приоткрытой. Слушала дыхание. Сначала Анна что-то шептала мальчику, потом всё стихло.
Около трёх часов я проснулась.
Не от звука.
От ощущения, что в комнате кто-то стоит.
Я открыла глаза.
В дверном проёме стоял Миша.
В темноте его лицо казалось совсем белым. На нём была кофта, которую я ему дала, рукава закрывали пальцы.
— Что случилось? — шёпотом спросила я.
Он не ответил.
— Тебе плохо?
Он покачал головой.
— Она уйдёт.
— Кто? Анна?
— Да.
Я села на кровати.
— Куда уйдёт?
— Туда, где её ждут.
У меня по спине прошёл холод.
— Миша, иди спать.
Он сделал шаг ко мне.
— Вы не отдавайте меня.
Я почувствовала, как сердце ударило в рёбра.
— Кому?
Мальчик посмотрел в сторону окна.
— Ему.
Снаружи скрипнула ветка.
В ту же секунду в комнате раздался стук.
Три раза.
Не в дверь.
В окно.
Я включила лампу.
За стеклом никого не было. Только ветки яблони мотались на ветру. Но я точно слышала стук. Ровный. Костяшками пальцев.
Из соседней комнаты выбежала Анна.
— Миша!
Она схватила его за плечи.
— Я же сказала не ходить!
— Он пришёл, — прошептал мальчик.
Анна закрыла глаза.
— Рано.
Я не выдержала.
— Кто пришёл?
Она повернулась ко мне. И в её лице больше не было той растерянной женщины с крыльца. Передо мной стоял человек, который давно всё решил.
— Елена, вы должны утром отвести его в полицию.
— Что?
— Скажете, что нашли ребёнка. Что мать исчезла. Что ничего не знаете.
— Какая мать?
Она посмотрела на Мишу.
— Не я.
Мальчик заплакал.
Тихо, без всхлипов. Просто слёзы покатились по щекам.
— Анна, объясните нормально, — потребовала я. — Вы его украли?
Она усмехнулась.
— Если бы всё было так просто.
Снова стук.
Теперь в дверь.
Три раза.
Я почувствовала, как ноги стали ватными.
Анна быстро подошла к входной двери и приложила палец к губам. Потом повернулась ко мне:
— Не открывайте. Что бы он ни говорил — не открывайте.
— Кто там?
Она прошептала:
— Тот, кто считает, что дети должны платить за грехи родителей.
Я тогда решила, что она безумна.
Серьёзно. Всё объяснялось проще: женщина в бегах, ребёнок, возможно, чужой, преследователь, криминал. Никакой мистики. Никаких «он пришёл». Нужно было вызвать полицию.
Я взяла телефон.
Связи не было.
Хотя дома связь всегда ловила отлично.
На экране висело: «Нет сети».
Стук повторился.
Потом мужской голос за дверью произнёс:
— Анна. Хватит.
Голос был спокойный. Даже усталый.
Анна побелела.
Миша зажал рот руками.
— Я знаю, что вы там, — сказал мужчина. — Мне нужен только мальчик.
Я подошла ближе к двери, но Анна схватила меня за локоть.
— Не разговаривайте.
— Вы кто? — спросила я всё равно.
За дверью помолчали.
— Его отец.
Анна прошептала:
— Врёт.
— Откройте, — продолжал мужчина. — Женщина, которая с ним, опасна. Она психически больна. Она забрала ребёнка у семьи.
Я посмотрела на Анну.
— Это правда?
— Нет.
— Тогда почему вы не вызываете полицию?
Она горько улыбнулась.
— Потому что они уже вызывали. И уже хоронили.
Слова прозвучали так странно, что я не сразу поняла.
— Кого хоронили?
Анна посмотрела на мальчика.
— Его.
В прихожей стало тесно от тишины.
Мужчина за дверью сказал:
— Елена Сергеевна, не вмешивайтесь.
Я похолодела.
— Откуда вы знаете моё имя?
— Вы хорошая женщина. Но это не ваша история.
Анна резко зашептала:
— Не слушайте!
А мужчина продолжал:
— У вас был сын. Он не родился. Вы до сих пор вините себя. Вам кажется, что если спасёте чужого мальчика, что-то исправите. Но это не так.
Я отступила от двери.
Миша смотрел на меня огромными глазами.
— Не отдавайте меня, — сказал он.
Я не знаю, что во мне тогда включилось. Может, злость. Может, страх. Может, та самая боль, которая три года лежала под рёбрами как камень.
Я сказала в дверь:
— Уходите.
Мужчина вздохнул.
— Вы не понимаете.
— Уходите, иначе я закричу так, что весь посёлок сбежится.
Он тихо рассмеялся.
— Никто не услышит.
И тут погас свет.
Не только в доме. За окном тоже стало темно. Исчезли редкие фонари на улице, свет в доме соседки, даже красная точка на телевизоре погасла. Дом будто вырезали из мира.
Анна схватила Мишу за руку.
— В кладовку, быстро.
— Зачем?
— Там нет окон.
Мы втроём забились в маленькую кладовку рядом с кухней. Там пахло мылом, сушёными травами и старой обувью. Анна закрыла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной.
Снаружи послышались шаги.
В доме.
Я зажала рот рукой.
Шаги были медленные. По коридору. Потом на кухню. Скрипнула половица у стола. Кто-то открыл шкафчик. Зазвенела ложка.
Мужской голос сказал почти ласково:
— Миша, ты же знаешь правила.
Мальчик дрожал всем телом.
— Какие правила? — еле слышно спросила я.
Анна наклонилась к моему уху:
— Его мать погибла шесть лет назад. Вместе с ним. Машина ушла под лёд. Тела нашли весной.
Я уставилась на неё.
— Что вы несёте?
— Я была медсестрой в морге. Я видела документы. Видела мальчика. А через год встретила его на вокзале. Живого.
За дверью кладовки остановились шаги.
Анна продолжала шептать быстро, будто боялась не успеть:
— Он не один такой. Иногда они возвращаются. Дети, которых слишком сильно ждали или слишком неправильно отпустили. Но за ними всегда приходит кто-то. Не знаю кто. Он называет себя отцом, дедом, врачом, кем угодно. И забирает.
— Куда?
— Обратно.
Миша закрыл глаза.
— Там холодно, — прошептал он.
Снаружи кто-то провёл пальцами по двери кладовки.
Медленно.
Сверху вниз.
— Анна, — сказал мужчина. — Ты устала. Ты шесть лет бегаешь. Сколько ещё?
Она молчала.
— Ты не спасительница. Ты просто не смогла иметь своих детей и решила, что чужие мёртвые дети должны стать твоими.
Я посмотрела на неё.
Её лицо исказилось.
— Не слушайте.
— Она украла тебя у покоя, Миша, — продолжал голос. — И теперь хочет оставить у другой такой же женщины. Женщины с пустой детской комнатой.
Я почувствовала, как эти слова входят в меня, как иглы.
Потому что часть меня уже хотела оставить мальчика.
Да. Хотела.
Это была ужасная, постыдная мысль, но она уже жила во мне. Я знала его меньше суток, ничего о нём не понимала, но когда он назвал меня мамой, где-то внутри открылась дверь, которую я считала замурованной.
Анна вдруг взяла мою руку.
— Елена, слушайте меня. Утром я уйду. Он останется. Вы можете отвезти его куда угодно. В полицию, в больницу, в церковь. Но только не открывайте сейчас.
— Почему именно я? — спросила я.
Она посмотрела на Мишу.
— Он выбрал вас.
Мальчик тихо сказал:
— Я не выбирал. Я вспомнил.
— Что вспомнил? — спросила я.
Он поднял на меня глаза.
— Голос.
Снаружи ударили в дверь.
Один раз.
Так сильно, что с полки посыпались банки.
Анна вскрикнула. Я обняла мальчика, сама не понимая, зачем. Он прижался ко мне, горячий, живой. Я чувствовала его дыхание, слышала, как стучит его сердце.
И в этот момент я перестала думать о мёртвых детях, морге, безумных женщинах и потусторонних «отцах».
Я подумала только одно: живого ребёнка нельзя отдавать тому, кто стоит за дверью в темноте.
— Уходи! — крикнула я.
За дверью стало тихо.
Потом мужчина сказал:
— Тогда он останется. Но вы узнаете правду.
Свет включился внезапно.
Лампочка в кладовке мигнула. С улицы снова просочился жёлтый свет фонаря.
Мы ещё долго не выходили.
Потом Анна открыла дверь.
В доме никого не было. Входная дверь закрыта. Окна целые. На кухне всё на местах, только на столе лежала мокрая веточка яблони.
Анна взяла её и перекрестилась.
— До рассвета осталось немного, — сказала она. — Я уйду в пять.
— Куда?
— Дальше.
— А Миша?
Она посмотрела на него.
— Он больше не мой.
Мальчик молчал.
Я не спала до утра. Сидела на кухне, слушала, как за стеной дышит ребёнок. Анна тоже не спала. Она стояла у окна и смотрела на улицу.
В половине пятого она оделась.
— Вы правда уйдёте? — спросила я.
— Да.
— А если он вернётся?
— Вернётся.
— Что мне делать?
Анна вдруг улыбнулась. Первый раз за ночь.
— Жить.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Она подошла к Мише, который проснулся и сидел на диване. Наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Прости, — сказала она.
Он обнял её за шею.
— Ты хорошая.
Она заплакала снова. Потом быстро выпрямилась и вышла в прихожую.
Я пошла за ней.
— Анна.
Она остановилась.
— Скажите хотя бы фамилию. Настоящую.
Она обернулась.
— Моё имя не Анна.
— А какое?
Она покачала головой.
— Если скажу, вам будет труднее.
И ушла.
Я видела в окно, как она прошла мимо яблони, вышла на дорогу и растворилась в сером предутреннем тумане. Не красиво, не мистически. Просто её силуэт стал бледнее, потом исчез за поворотом.
В шесть утра я позвонила в полицию.
Связь уже была.
Участковый приехал через сорок минут. Сонный, раздражённый, в мятой форме. Я рассказала ему не всё. Сказала, что ночью пришла женщина с ребёнком, попросилась переночевать, утром исчезла.
— Документы ребёнка? — спросил он.
— Нет.
— Фамилия?
— Миша.
— Это имя.
— Больше не знаю.
Он посмотрел на меня как на идиотку.
Мальчик сидел на кухне и ел манную кашу. Когда участковый спросил его фамилию, он молчал. Когда спросил, где мама, сказал:
— Тут.
И показал на меня.
Участковый тяжело вздохнул.
— Елена Сергеевна, вы понимаете, что это может быть похищение?
— Понимаю.
— Тогда собирайтесь. Поедем.
В отделении всё пошло странно.
Сначала мальчика пробили по базе пропавших детей. Не нашли. Потом вызвали женщину из опеки. Та приехала деловая, в очках, с красной папкой. Задавала вопросы, Миша отвечал через раз. На вопрос о дате рождения сказал:
— Я не помню. Тогда был снег.
— Когда тогда? — спросила она.
— Когда я утонул.
Женщина из опеки посмотрела на меня.
Я пожала плечами.
Врач осмотрел его и сказал, что ребёнок здоров, только переохлаждение и стресс.
— Следов насилия нет, — добавил он.
Это почему-то прозвучало так, будто всем стало легче.
Через два дня Мишу временно поместили в детское отделение больницы. Я ездила к нему каждый день. Приносила книжки, яблоки, раскраски. Он мало говорил, но каждый раз, когда я уходила, спрашивал:
— Завтра придёшь?
И я приходила.
Через неделю мне позвонили из полиции.
— Елена Сергеевна, подойдите.
В кабинете сидел следователь. Перед ним лежала распечатка.
— Мы нашли похожий случай, — сказал он.
У меня похолодели руки.
— Какой?
— Шесть лет назад в соседней области действительно погибла женщина с ребёнком. Машина провалилась под лёд. Мальчика звали Михаил.
Я села.
— И?
Следователь посмотрел на меня внимательно.
— Фотография очень похожа.
Он повернул ко мне лист.
С фотографии смотрел Миша.
Не «похожий мальчик». Он. Те же глаза, та же родинка у виска, тот же упрямый рот.
— Но это невозможно, — сказала я.
— Поэтому мы и разбираемся.
— А отец?
Следователь нахмурился.
— Вот тут интереснее. Отец мальчика умер за год до аварии. Он был за рулём в другой машине. Лобовое столкновение. Пьяный водитель.
— Значит, ночью приходил не отец.
— Ночью? — спросил следователь.
Я поняла, что проговорилась.
Он долго смотрел на меня.
— Елена Сергеевна, вы что-то недоговариваете?
Я сказала:
— Нет.
И это была первая ложь, после которой моя прежняя жизнь закончилась окончательно.
Мишу некуда было девать. Биологических родственников не нашли. Вернее, нашли дальнюю тётку, но она отказалась: «Я в эти сказки не полезу». История просочилась по посёлку. Кто-то говорил, что я связалась с сектой. Кто-то — что ребёнка украли, а мне заплатили. Соседка принесла святую воду. Другая сказала, что нельзя брать в дом «непонятно кого».
А я оформила временную опеку.
Да, меня проверяли. Да, было тяжело. Да, мне задавали вопросы, на которые я не знала ответов.
Но Миша остался.
Первый месяц он боялся воды. Даже ванну принимал только при открытой двери. Ночами иногда просыпался и шептал: «Я не пойду». Я сидела рядом, гладила его по волосам и говорила: «Не пойдёшь».
Потом он начал смеяться.
Сначала редко. Потом чаще. Научился кататься на велосипеде. Полюбил блины с творогом. Ненавидел гороховый суп. Рисовал дома с большими окнами и всегда — яблоню рядом.
Через год он пошёл в школу.
Я почти убедила себя, что всё страшное осталось позади.
А потом пришло письмо.
Обычный белый конверт. Без обратного адреса. В почтовом ящике, среди квитанций и рекламы.
Внутри была фотография.
На ней я стояла у роддома.
Молодая, беременная, в голубом пальто. Рядом муж, счастливый до глупости. Я помнила этот день: мы тогда ходили на УЗИ и узнали, что будет мальчик.
На обратной стороне фотографии было написано:
«Вы всё-таки забрали его себе».
Я села прямо на пол в прихожей.
Руки тряслись так, что фотография шуршала.
Вечером я достала с чердака старую коробку. Ту самую, в которой лежали детские вещи. Маленькие распашонки, вязаные носочки, погремушка, которую купила моя мать. На самом дне была бирка из роддома.
Я никогда её не выбрасывала.
На ней было написано: «Мальчик. 2250 г. Без признаков жизни».
Фамилия моя.
Дата.
И время.
Я смотрела на эту бирку, пока цифры не начали расплываться.
Потому что время рождения моего мёртвого сына совпадало с датой рождения Михаила из полицейской справки.
День в день.
Час в час.
С тех пор прошло четыре года.
Миша растёт. Он обычный мальчишка: спорит, ленится делать уроки, ест сухари прямо из пакета, прячет двойки, обижается, если я называю его маленьким. Иногда я смотрю на него и думаю: какая разница, откуда он пришёл, если он здесь?
Но есть одна вещь, о которой я никому не рассказываю.
Каждый год в конце ноября кто-то стучит в нашу дверь.
Три раза.
Ровно в ту ночь.
Миша в этот день ложится спать раньше обычного. Я сижу на кухне, выключаю свет и жду.
Стук всегда раздаётся в 03:17.
Я не открываю.
Никогда.
Но в прошлом году за дверью впервые заговорили не мужским голосом.
Женским.
Голос был тихий, усталый и очень знакомый.
— Елена, — сказала она. — Пора. Ты ведь знаешь, что он не твой.
Я молчала.
Миша спал в комнате. Или делал вид, что спит.
— Ты не мать, — сказала женщина за дверью. — Ты просто следующая.
Я не ответила.
Потом голос добавил:
— Спроси у него, почему он помнит колыбель.
Утром я действительно спросила.
Миша долго молчал. Потом сказал:
— Потому что я в ней лежал.
— Когда?
Он посмотрел на меня так, как смотрел в ту первую ночь.
— До того, как ты меня потеряла.
Я хотела закричать. Заплакать. Обнять его. Оттолкнуть. Потребовать правду.
Но только спросила:
— А кто приходит за тобой?
Миша опустил глаза.
— Не за мной.
— А за кем?
Он сказал:
— За тем, кто в этот раз согласится открыть.
С тех пор я живу с одним вопросом.
Если однажды он сам подойдёт к двери и попросит меня открыть — что я сделаю?
И страшнее всего не то, что я не знаю ответа.
Страшнее то, что иногда, в самые тихие ночи, мне кажется: я уже открыла.
Просто ещё не вспомнила.