Я всегда знал, что мой брат Артём когда-нибудь сорвёт мне какой-нибудь важный день.
Не потому что он злодей из дешёвого сериала, который просыпается утром, гладит чёрного кота и думает: «Кому бы сегодня жизнь испортить?» Нет. Артём был хуже.
Он был семейным любимчиком.
А это, если честно, иногда страшнее злодея.
Злодея хотя бы все видят. От него ждут гадости, на него смотрят настороженно, с ним не оставляют сумку без присмотра и душу без защиты. А любимчику всё можно. Он может нахамить — «да он пошутил». Может занять деньги и не вернуть — «у него сейчас сложный период». Может опоздать на два часа — «ну это же Тёмка». Может напиться на чужом празднике, обидеть человека, громко хлопнуть дверью — а потом все будут не его ругать, а тебя просить:
— Игорь, ну не обостряй. Он такой эмоциональный.
Эмоциональный.
Прекрасное слово, которым в нашей семье прикрывали всё: хамство, лень, безответственность и привычку жить так, будто мир — это большая бесплатная столовая, где ему всегда положена добавка.
Я был старшим. На четыре года. И с детства мне объясняли, что я должен быть умнее.
Разбил Артём вазу — Игорь, уступи, он маленький.
Потерял Артём мои наушники — Игорь, не будь жадным, купишь другие.
Подставил меня перед родителями — Игорь, ну ты же взрослый, не связывайся.
Когда мне было десять, я ещё верил, что «быть старшим» — это почётно. В пятнадцать начал подозревать, что это просто удобная должность без зарплаты. А к тридцати двум окончательно понял: старший ребёнок в нашей семье был назначен ответственным за последствия младшего.
Артёму же досталась роль «солнышка».
Правда, солнышко у нас было с кредитами, вечными проектами, чужими деньгами и самооценкой размером с торговый центр.
Он мог войти в комнату и сразу сделать так, чтобы все смотрели только на него. Громко говорил, перебивал, смеялся, хлопал людей по плечу, отпускал шуточки на грани. Женщины сначала считали его обаятельным. Мужчины — простым парнем. Родственники — душой компании.
А я видел другое.
Я видел, как у матери после его очередного «мам, выручи до пятницы» дрожат пальцы, когда она пересчитывает деньги в кошельке.
Видел, как отец молчит за столом, потому что уже устал спорить с взрослым сыном, который в тридцать лет всё ещё «вот-вот запустит своё дело».
Видел, как Артём приходит к нам с Леной в гости, открывает холодильник без спроса, берёт пиво, садится на диван и начинает рассказывать, что офисная работа — это рабство.
При этом деньги на его «свободную жизнь» почему-то добывались очень несвободными людьми: мамой, отцом, мной.
Я долго молчал.
Не потому что был святым. Просто не хотел войны. В семье у нас война всегда заканчивалась одинаково: Артём взрывался, мать плакала, отец уходил курить на балкон, а меня делали виноватым за то, что «довёл».
Когда я познакомился с Леной, она почти сразу всё поняла.
Лена вообще была из тех женщин, которые замечают не слова, а паузы после них. Она могла сидеть за столом, улыбаться, подливать чай, а потом дома сказать:
— Твой брат тебя не любит. Он с тобой соревнуется.
Я тогда отмахнулся.
— Да брось. Он просто такой.
— Какой такой?
— Ну… шумный.
Лена посмотрела на меня внимательно.
— Шумный — это когда человек громко смеётся. А когда он унижает других, чтобы самому казаться выше, это уже не шумный.
Я, конечно, сделал вид, что не услышал. Мужчины вообще мастера делать вид, что не услышали неприятную правду. Особенно когда эта правда касается родни.
Свадьбу мы с Леной хотели небольшую.
Без голубей, лимузинов, ведущего с голосом радиорекламы и конкурсов, где тёте Зине предлагают зажать шарик между коленями. Просто ресторан на сорок человек: родители, близкие друзья, несколько родственников. Лена выбрала нежное платье без лишнего блеска. Я купил костюм, в котором впервые в жизни почувствовал себя не менеджером на совещании, а мужчиной, который вступает в новую жизнь.
Артёма я пригласил.
Не пригласить было невозможно. Мать бы не пережила. Отец бы сказал:
— Сынок, ну вы же братья.
А Лена, увидев мой список гостей, просто спросила:
— Ты уверен?
Я сказал:
— Да. Он же не совсем сумасшедший. На свадьбе, думаю, будет вести себя нормально.
Вот эта фраза потом ещё долго звенела у меня в голове.
«На свадьбе будет вести себя нормально».
Иногда мы слишком много веры вкладываем в людей, которые много лет подряд доказывали, что не умеют держать границы.
С утра всё шло хорошо.
Лена была красивая такая, что у меня в загсе внезапно пересохло во рту. Не от волнения даже. От ощущения, что жизнь вдруг стала серьёзной и настоящей. Она стояла рядом, держала букет и чуть заметно сжимала мою руку. Когда нас объявили мужем и женой, я посмотрел на неё и понял: если сейчас рухнет потолок, я всё равно буду считать этот день удачным.
Потом были фотографии, поздравления, шампанское, ресторан.
Артём приехал уже туда.
Опоздал на час.
Вошёл громко, с букетом, купленным явно по дороге, и в белой рубашке, расстёгнутой так, будто он не на свадьбу пришёл, а на кастинг в сериал про курортного ловеласа.
— Молодые! — крикнул он с порога. — Ну что, брат, попался?
Гости засмеялись. Так, по инерции. На свадьбах люди вообще смеются заранее, потому что праздник, потому что неудобно, потому что вдруг это шутка.
Я улыбнулся.
Лена тоже улыбнулась. Немного напряжённо.
Артём подошёл, обнял меня крепко, хлопнул по спине.
— Ну держись теперь. Всё, свобода кончилась. Теперь ипотека, борщи и «ты где был».
— У нас уже была ипотека, — спокойно сказала Лена.
— О, невеста с характером! — Артём повернулся к гостям. — Игорь, ты уверен? Она тебя построит за месяц.
Снова смешки.
Я почувствовал первый неприятный укол. Маленький. Едва заметный. Такой, на который ещё можно не обращать внимания.
— Тём, давай без этого, — тихо сказал я.
— Да я любя, брат. Расслабься.
Он сел рядом с нашими родителями и сразу заказал себе виски. Хотя мы договаривались: никакого крепкого до горячего. Но Артём договорённости воспринимал как интерьер — вроде есть, но жить не мешает.
Первый час прошёл терпимо.
Он громко комментировал тосты, перебивал ведущую, пару раз пытался перетянуть внимание на себя. Когда моя коллега сказала, что мы с Леной очень гармоничная пара, Артём с места выкрикнул:
— Гармоничная, пока Лена пароль от его телефона не знает!
Опять смех.
Лена сжала мою руку под столом.
— Всё нормально? — спросил я.
— Пока да, — сказала она. — Но у него сегодня цель.
— Какая?
— Испортить.
Я хотел возразить, но в этот момент Артём поднялся с бокалом.
— А теперь тост от брата! — объявил он, даже не дождавшись ведущей.
Ведущая, бедная девочка лет двадцати пяти, попыталась улыбнуться:
— Артём, мы чуть позже планировали блок поздравлений от родственников…
— Да ладно, я быстро. Я же брат жениха, мне можно.
Вот эта фраза — «мне можно» — была девизом всей его жизни.
Он взял микрофон.
— Дорогие гости! Сегодня мы провожаем Игоря в семейную жизнь. Человек он у нас серьёзный, правильный, скучный до зубной боли…
Гости засмеялись.
— Но зато надёжный. А это, как я понимаю, Лене и нужно было.
Лена подняла глаза.
Артём продолжал:
— Ну а что? Девушка умная. Зачем ей весёлый, непредсказуемый, яркий мужчина, когда можно взять моего брата: зарплата стабильная, квартира есть, машина есть, характер удобный…
Смех стал тише.
— Тём, хватит, — сказал я уже громче.
Он махнул рукой.
— Да я же хвалю! Лена, ты не обижайся. Ты молодец. Хорошо устроилась.
Вот тут за столом стало тихо.
Лена побледнела. Не заплакала. Не вспыхнула. Просто лицо у неё стало таким, будто кто-то при всех ударил её по щеке, но без звука.
Моя мать тут же наклонилась к Артёму:
— Сядь, пожалуйста.
— Мам, да что я сказал? Все свои.
Все свои.
Удобная фраза для тех, кто любит гадить без последствий.
Я встал.
— Артём, отдай микрофон.
Он посмотрел на меня с улыбкой.
— Брат, ты чего? Свадьба же. Веселимся.
— Отдай микрофон.
Наверное, если бы он на этом остановился, день ещё можно было бы спасти. Да, неприятно. Да, осадок. Но люди бы поели, потанцевали, постепенно разговоры ушли бы в другую сторону.
Но Артём не умел останавливаться.
Особенно если видел, что задел.
Он поднял руки:
— Ладно-ладно. Не будем злить молодых. У меня тогда подарок.
Я напрягся.
— Какой подарок?
— Сюрприз.
Он кивнул своему другу, который сидел возле аппаратуры. Тот, уже слегка выпивший, нажал что-то на ноутбуке. На экране за нашими спинами появилось видео.
Сначала я не понял, что это.
Потом увидел себя.
Лет десять назад. Кухня у родителей. Я молодой, пьяноватый, в старой футболке. Артём снимает меня на телефон и спрашивает:
— Игорь, женишься когда-нибудь?
А я на видео, дурак двадцатидвухлетний, смеюсь и говорю:
— Да никогда! Брак — это ловушка. Я лучше буду жить один, чем слушать, как жена мне мозг выносит.
Гости засмеялись. Некоторые неловко. Некоторые искренне — потому что не поняли, насколько это мерзко в день свадьбы.
Видео продолжалось. Там были нарезки: я с бывшей девушкой на даче, я на каком-то дне рождения говорю глупый тост, я смеюсь, что «жениться надо только после сорока, когда уже всё равно».
Лена смотрела на экран.
Не на меня. Не на Артёма. На экран.
И я видел, как у неё внутри что-то падает.
Не потому что она верила, что я никогда не говорил глупостей. Все мы говорили. Особенно в двадцать два, особенно под пиво, особенно когда рядом брат, который специально провоцирует. Но одно дело — прошлое. Другое — когда это прошлое вытаскивают на середину зала в день, где должно быть твоё настоящее.
Артём комментировал:
— Вот такой у нас жених был! Лена, ты его перевоспитала, конечно. Или он хорошо маскируется!
Кто-то из друзей уже не смеялся. Мой свидетель Вадим встал и выключил проектор.
— Всё, хватит, — сказал он.
— Да вы что все кислые такие? — Артём развёл руками. — Я атмосферу делаю!
Я подошёл к Лене.
— Прости.
Она посмотрела на меня. В глазах были слёзы, но держалась она железно.
— Это не ты, — сказала она тихо. — Это он.
И вот почему-то именно эти слова меня окончательно разозлили.
Потому что она в свой испорченный день ещё и меня успокаивала.
Я повернулся к Артёму.
Он стоял с бокалом, довольный собой, красный, разогретый вниманием. В зале повисла неприятная тишина, и он решил добить её своим фирменным способом — ещё одной шуткой.
— Ладно, брат, не дуйся. Зато теперь Лена знает, кого берёт. А то вдруг думала, ты святой.
Я взял микрофон у ведущей.
Мать сразу поняла, что сейчас будет плохо.
— Игорь, не надо, — сказала она.
Отец поднялся:
— Сын…
Но я уже слишком долго слышал это «не надо». Всю жизнь.
Не надо злить Артёма.
Не надо выставлять его виноватым.
Не надо говорить при людях.
Не надо портить праздник.
Праздник уже был испорчен. Только почему-то испортить его Артёму было можно, а ответить ему — нельзя.
Я вышел в центр зала.
Руки у меня не дрожали. Это удивительно. Внутри всё кипело, но голос был спокойный.
— Раз уж мой брат решил, что сегодня вечер откровений, давайте продолжим.
Артём улыбнулся.
— О, пошла ответочка?
— Да. Только без старых видео. С фактами посвежее.
Смеха уже не было.
Мать закрыла лицо рукой.
Я посмотрел на гостей, потом на Артёма.
— Ты сейчас рассказывал, что Лена хорошо устроилась. Что ей нужен мой стабильный доход, квартира, машина. Давай тогда уточним, кто у нас в семье действительно хорошо устроился.
— Игорь, ты чего несёшь? — Артём резко протрезвел глазами.
— Начнём с машины. Той самой, на которой ты приехал сегодня и которую всем называешь своей. Её купили родители. Потому что ты разбил предыдущую, а кредит платить было нечем.
— Это семейное дело, — процедил он.
— Конечно. Особенно когда платит семья.
Кто-то за столом тихо ахнул.
Я продолжил:
— Квартира, где ты живёшь и куда водишь друзей, рассказывая, что сам всё снял? Её оплачивает мама. Каждый месяц. Из пенсии и накоплений. Потому что твой «проект» опять вот-вот начнёт приносить деньги.
— Заткнись, — сказал Артём.
Но я уже не мог.
Не хотел.
— Долг перед банком в прошлом году закрыл я. Сто восемьдесят тысяч. Ты обещал вернуть за три месяца. Вернул ноль. Но зато сегодня пришёл объяснять моей жене, что она хорошо устроилась.
Я достал телефон.
Не для театра. Просто потому что знал: если сейчас не покажу доказательства, завтра родня скажет, что я «на эмоциях наговорил лишнего».
— Вот переводы. Вот сообщения. «Брат, выручи, последний раз». «Игорь, не говори маме». «Игорёк, ты же понимаешь, мне сейчас нельзя портить кредитную историю».
Артём бросился ко мне, но Вадим шагнул между нами.
— Спокойно, — сказал он.
— Ты вообще кто такой? — рявкнул Артём.
— Свидетель, — ответил Вадим. — Сегодня очень удачно получилось.
Я видел лица гостей.
Тётя Нина перестала жевать. Дядя Саша смотрел в тарелку. Двоюродная сестра, которая всегда восхищалась Артёмом, сидела с открытым ртом. Ленина мама держала дочь за руку и смотрела на меня уже не как на жениха, а как на человека, который наконец-то встал рядом с её ребёнком.
Мать плакала.
Это было больнее всего.
Но даже тогда я не остановился.
— Ты хотел показать всем моё прошлое, Артём. Пожалуйста. Я не отказываюсь. Да, в двадцать два я говорил глупости. Да, я был не идеальным. Да, у меня были отношения до Лены. Это не тайна. Лена знает, что я живой человек, а не экспонат в музее порядочности.
Я сделал паузу.
— А теперь все знают твоё настоящее. Взрослый мужчина, который живёт на деньги родителей, занимает у брата, не возвращает, врёт друзьям про успех и приходит на свадьбу унижать женщину, которая ему ничего плохого не сделала.
Артём стоял белый.
Не красный уже. Белый.
— Ты мне брат после этого? — спросил он тихо.
И я вдруг понял, что раньше этот вопрос меня бы испугал. Я бы сразу начал оправдываться, смягчать, отступать. Потому что брат же. Кровь. Родня. Детство. Одна комната, одни родители, одна фамилия.
А сейчас я посмотрел на Лену.
На её сжатые пальцы. На испорченный макияж. На платье, которое она выбирала два месяца и в котором должна была чувствовать себя счастливой, а не выставленной на посмешище.
— Брат, — сказал я. — Но не хозяин моей жизни.
В зале было так тихо, что слышно было, как где-то на кухне упала ложка.
Артём усмехнулся.
— Ну молодец. Выслужился перед женой.
Лена встала.
Не резко. Спокойно.
Она взяла микрофон у меня из рук и посмотрела на Артёма. Голос у неё был негромкий, но каждый услышал.
— Артём, я вам ничего не сделала. Я сегодня вышла замуж за человека, которого люблю. И вы решили, что можете меня унижать, потому что вам скучно без внимания. Так вот. Я не буду с вами ругаться. Просто запомните: в наш дом вы больше не придёте.
Он открыл рот, но не нашёлся что сказать.
Мать всхлипнула:
— Леночка, ну зачем так… вы же семья теперь.
Лена повернулась к ней.
— Семья не приходит на свадьбу с ножом, завёрнутым в шутку.
Эта фраза почему-то ударила сильнее всего.
Потому что точнее было не сказать.
Артём схватил пиджак со спинки стула и пошёл к выходу. По дороге задел бокал, тот упал и разбился. Он даже не обернулся.
Дверь хлопнула.
И всё.
Вот так странно иногда заканчивается многолетний спектакль: не громом, не дракой, не великим проклятием. Просто человек выходит из зала, а после него остаётся тишина и битое стекло.
Ведущая растерянно стояла у аппаратуры. Музыкант смотрел на нас с видом человека, который готов сыграть хоть «Виновата ли я», хоть похоронный марш — только скажите.
Я подошёл к Лене.
— Прости, — сказал ещё раз.
Она посмотрела на меня долго.
— За него — не надо.
— За то, что не остановил раньше.
Вот тут она кивнула.
— Вот за это можно.
И обняла меня.
Не киношно. Без красивого поворота камеры. Просто крепко обняла посреди зала, где половина гостей делала вид, что рассматривает салфетки.
Праздник, конечно, уже был не тем.
Нельзя вылить ведро грязной воды на белую скатерть, а потом сказать: «Ну что вы, продолжайте веселиться». Но, странное дело, после ухода Артёма стало легче дышать.
Вадим взял микрофон и сказал:
— Господа, у нас тут свадьба вообще-то. Предлагаю выпить за молодых. Не за идеальные семьи, а за новые. Где люди друг друга защищают.
И люди выпили.
Сначала осторожно. Потом кто-то подошёл к Лене, обнял. Потом Ленина подруга включила музыку и почти силой вытащила её танцевать. Потом мой отец подошёл ко мне на балконе.
Я стоял там один, смотрел на ночной город и пытался понять, что чувствую.
Радость? Нет.
Победу? Тоже нет.
Стыд? Немного.
Боль? Много.
Отец закурил, хотя бросил три года назад.
— Мать плачет, — сказал он.
— Знаю.
— Артём уехал.
— Тоже знаю.
Отец молчал.
Потом сказал:
— Ты жёстко.
Я повернулся к нему.
— А он как?
Отец затянулся и посмотрел вниз.
— Он тоже.
— Пап, не «тоже». Он испортил мою свадьбу. Унижал Лену. При всех. А вы снова хотели, чтобы я промолчал.
Он долго молчал.
Очень долго.
Потом тихо сказал:
— Мы сами виноваты.
Я не ожидал.
Честно.
Я думал, он начнёт про братьев, кровь, семью, «мог бы после свадьбы». А он стоял рядом, старый уже какой-то в этом тусклом балконном свете, и смотрел не на меня, а куда-то в свою жизнь.
— Мы всё ему прощали, — сказал отец. — Думали, перерастёт. А он не перерос. Обнаглел.
У меня в горле что-то сжалось.
— Почему тогда всегда я должен был быть умнее?
Отец поморщился.
— Потому что с тобой было проще.
Вот это была правда.
Неприятная, кривая, но правда.
С ответственными детьми всегда проще. Их можно попросить потерпеть. Они поймут. Не устроят сцену. Не хлопнут дверью. Не пропадут на неделю. Они будут удобными, пока однажды не перестанут.
— Я больше не хочу, чтобы со мной было проще, — сказал я.
Отец кивнул.
— Понимаю.
Мы вернулись в зал через несколько минут.
Мать со мной в тот вечер не разговаривала. Она сидела с красными глазами, обиженная, раздавленная, и я не знал, на кого она больше злится — на Артёма за позор или на меня за то, что я сделал этот позор видимым.
Но свадьба всё-таки продолжилась.
Не идеально. Зато честно.
Мы с Леной танцевали наш первый танец уже после скандала. Она положила голову мне на плечо и вдруг тихо засмеялась.
— Что? — спросил я.
— Просто представила, как будем детям рассказывать про свадьбу.
— Надеюсь, без подробностей.
— Нет уж. С подробностями. Пусть знают, что у папы была сложная родня, а мама сразу установила санкции.
Я тоже засмеялся.
И в этот момент понял: праздник не разрушен окончательно. Да, его поцарапали. Да, испачкали. Да, потом на фотографиях я буду видеть не только улыбки, но и тень того скандала.
Но главное осталось.
Мы с Леной выбрали друг друга. Не в красивом загсе, не под аплодисменты, не на постановочной фотографии возле арки из цветов. А там, где стало неприятно, стыдно и больно.
Вот там и выяснилось, что мы действительно семья.
На следующий день Артём написал мне длинное сообщение.
Начиналось оно с «ты мне больше не брат», потом шли обвинения, потом требования извиниться перед ним и родителями, потом фраза: «Ты меня уничтожил».
Я перечитал несколько раз.
И ответил только одно:
«Я рассказал правду. Уничтожает тебя не правда, а то, что ты с ней сделал».
Он ничего не ответил.
Мать позвонила через два дня.
Голос у неё был холодный.
— Игорь, ты мог не при всех.
— Мам, он тоже мог не при всех.
— Это другое. Он дурак.
— А я, значит, должен быть терпеливым приложением к дураку?
Она замолчала.
— Ты очень изменился, — сказала наконец.
— Нет, мам. Просто раньше вам было удобно думать, что я не меняюсь.
Она заплакала.
Мне было больно. Я не железный. Каким бы правильным ни был твой поступок, когда плачет мать, внутри всё равно поднимается мальчик, который хочет, чтобы его простили.
Но рядом сидела Лена. Она взяла меня за руку.
И я не отступил.
— Я вас люблю, — сказал я матери. — Но Артёма больше прикрывать не буду. И Лену в обиду не дам. Даже вам.
Мать положила трубку.
Мы не общались почти месяц.
Артём исчез из семейного чата, предварительно написав туда что-то про предателей. Родственники разделились на лагеря, как это всегда бывает. Одни говорили, что я правильно сделал. Другие — что «семейное нельзя выносить». Особенно смешно это звучало от тех, кто на свадьбе ел наш салат и смотрел видео с моим прошлым, не сильно возмущаясь.
Через месяц отец приехал к нам один.
Привёз банку маминых огурцов и конверт.
— Это вам, — сказал.
— Что там?
— Деньги. Часть того, что ты за Артёма платил. Не всё. Но начнём.
Я не взял сразу.
— Пап, не надо.
— Надо, — сказал он. — Нам тоже пора взрослеть. Не только ему.
Потом он прошёл на кухню, сел, долго молчал и вдруг спросил у Лены:
— Ты нас совсем теперь ненавидишь?
Лена налила ему чай.
— Нет. Но доверие не возвращается банкой огурцов.
Отец кивнул.
— Справедливо.
И впервые за долгое время взрослый человек в нашей семье не обиделся на справедливые слова.
С Артёмом я потом пересёкся только через полгода, на дне рождения отца.
Он выглядел хуже. Без прежнего блеска. Машину продал. Съехал с квартиры, которую ему оплачивала мать. Работал где-то менеджером, что для человека, кричавшего про офисное рабство, было почти философским поворотом.
Мы стояли на кухне вдвоём. Он наливал себе воду.
— Доволен? — спросил он.
Я устал от этого вопроса. Почему люди, которым перестали позволять гадить, всегда спрашивают, доволен ли ты?
— Нет.
— Врёшь.
— Артём, я в день своей свадьбы меньше всего мечтал рассказывать родне про твои долги.
Он хмыкнул.
— Но рассказал.
— Потому что ты полез к моей жене.
Он замолчал.
Потом сказал неожиданно тихо:
— Я переборщил.
Для Артёма это было почти как Нобелевская речь.
Я посмотрел на него.
— Да. Переборщил.
— Я хотел пошутить.
— Нет. Ты хотел быть главным.
Он усмехнулся, но уже без злости.
— Может быть.
Мы не обнялись. Не было красивого примирения, где братья плачут и вспоминают детство. Жизнь вообще редко закрывает конфликты так аккуратно. Скорее она просто оставляет дверь приоткрытой: хочешь — входи нормально, не хочешь — стой снаружи.
— Лене передай, что я… — он запнулся. — Ну, извини.
— Сам скажешь, если захочет слушать.
Он кивнул.
На этом всё.
Свадебные фотографии мы получили через две недели после праздника. Фотограф, видимо, был профессионалом не только камеры, но и человеческой трагедии: скандальных кадров там не было. Зато был снимок, где мы с Леной танцуем после всего. У меня усталое лицо. У неё чуть смазана тушь. Платье немного помято.
Но она улыбается.
И я держу её так, будто наконец понял, что семья — это не те, кому можно всё простить по умолчанию.
Семья — это те, кого ты выбираешь защищать.
Даже если для этого приходится испортить красивую картинку.
Даже если мать плачет.
Даже если брат потом кричит, что ты его опозорил.
Иногда правда действительно выглядит как позор.
Только не для того, кто её сказал.
А для того, кто слишком долго рассчитывал, что все будут молчать.