— Валера, ты таблетки положил? — спросила Нина, не оборачиваясь. Она стояла у открытого чемодана и смотрела на стопку аккуратно сложенных рубашек так, как будто именно они могли ей ответить.
— Положил.
— Обе упаковки?
— Нина.
— Что «Нина»? Ты в прошлом году на дачу уехал без давленья, потом звонил мне в десять вечера, просил соседку Галю везти тебя в аптеку.
Валерий Степанович сидел на краю кровати и смотрел в телевизор, который не включал. Ему было шестьдесят три года, и он давно научился отвечать молчанием на то, что отвечать не хотелось.
— Валера.
— Положил я таблетки. Обе упаковки. И от давления, и от желудка.
Нина наконец обернулась. Посмотрела на него. Он сидел прямо, чуть ссутулившись, в старой домашней футболке, с усталым лицом человека, который уже не ждёт ничего особенного. Ей было шестьдесят лет. Они прожили вместе сорок.
— Носки тёплые взял?
— Нина, там санаторий. Не Сибирь.
— В санатории холодные коридоры. Ты всегда мёрзнешь ночью.
Она достала из нижнего ящика шкафа серые шерстяные носки и положила их в боковой карман чемодана. Валерий не возражал. Он уже не возражал на такие вещи. Это было бессмысленно. Нина всё равно сделает по-своему, потому что она лучше знает, что ему нужно. Она всегда лучше знала.
Утром они вышли из квартиры в половине седьмого. Такси уже стояло у подъезда. Водитель, молодой парень с наушником в ухе, вышел и помог загрузить чемодан в багажник. Нина стояла на крыльце в домашних тапках. Она вышла только до подъезда, дальше идти не собиралась.
— Позвони, как доедешь, — сказала она.
— Позвоню.
— И не забывай про таблетки. Там режим, конечно, но ты всё равно.
— Нина.
— Что?
Валерий посмотрел на неё. Что-то мелькнуло в его лице, что-то, что она не успела поймать. Или не захотела.
— Ничего. Я позвоню.
Машина отъехала. Нина постояла немного, глядя вслед красным огням такси. На улице было тихо. Город Заречьев просыпался медленно. Соседские окна ещё тёмные, только в угловой квартире на третьем этаже горел свет, там жила пенсионерка Клавдия Ивановна, которая, кажется, вообще не спала. Нина вернулась в квартиру, закрыла дверь и прошла на кухню.
Поставила чайник.
Села на табуретку.
Тишина была такая плотная, что она почти физически её ощутила. Не неприятная тишина. Просто тишина. В квартире никого. Нигде ничего. Только холодильник гудит ровно и монотонно, и это гудение тоже стало частью тишины.
Нина налила чай. Положила одну ложку сахара вместо двух. Когда Валерий был дома, она клала две, потому что он пил только с двумя, и она давно уже по привычке клала столько же себе, хотя сама предпочитала несладкий. Мелочь. Смешная мелочь. Но в это утро она заметила её. Положила одну ложку и почувствовала что-то похожее на лёгкость. Не радость. Именно лёгкость. Как будто кто-то чуть ослабил узел на плечах.
Она выпила чай у окна, глядя на двор. Две недели. Первый раз за много лет она будет одна две полные недели. Дочь Ксения живёт через три квартала, может зайти в любой момент, это не совсем одиночество. Но всё равно. Две недели без завтрака на двоих, без таблеток в семь утра и в восемь вечера, без телевизора, который Валерий включал сразу после ужина и смотрел до одиннадцати. Без его вопроса «что на обед» в двенадцать дня.
Нина поставила чашку в раковину, пошла в спальню, застелила кровать, взяла с тумбочки книгу, которую не открывала три месяца, и легла читать. Просто так. В середине буднего утра. Без всякой причины.
Валерий позвонил в три часа дня. Сказал, что доехал, что всё нормально, что номер хороший, что кормят прилично. Нина спросила про давление. Он сказал сто двадцать на восемьдесят. Она сказала хорошо. Они помолчали секунду, и он сказал, ну ладно, и она сказала, ладно, и разговор закончился. Всё вместе заняло минуты три.
Она убрала телефон и вернулась к книге.
Первые дни прошли легко. Нина сделала то, что откладывала всё лето. Перебрала антресоли. Выбросила старые журналы, которые копились с девяностых. Нашла коробку с детскими фотографиями Ксении, долго сидела на полу кладовки и рассматривала их. Вот Ксения на даче, маленькая, лет пяти, в панаме набекрень. Вот они все трое на каком-то празднике. Валерий молодой, в светлой рубашке, смотрит куда-то в сторону. Нина рядом с ним, улыбается в камеру.
Она не помнила этот день.
Это её немного удивило. Фотография, очевидно, была сделана на каком-то торжестве. Но ни дня, ни повода она не помнила. Просто снимок незнакомого праздника с тремя знакомыми людьми.
Она убрала коробку обратно.
Валерий звонил каждый вечер первые пять дней. Говорили примерно одно и то же. Давление, процедуры, обед, ужин. Раз упомянул, что в столовой готовят борщ лучше, чем он ожидал. Нина сказала, что рада. На шестой день он не позвонил. На седьмой позвонил около девяти вечера, коротко, сказал, что ходил на вечернее мероприятие, устал, всё хорошо. На восьмой день снова не позвонил.
Нина не стала ему звонить сама. Не из принципа. Просто подумала, что человек отдыхает. Первый нормальный отдых за несколько лет. Пусть отдыхает.
Ксения позвонила в пятницу вечера, на девятый день отцовского отъезда.
— Мам, как ты там одна?
— Хорошо. Читаю. Антресоли перебрала.
— Антресоли? — Ксения засмеялась. — Ты всегда находишь себе дело.
— Там столько всего лежало. Твои школьные тетради я нашла. Хочешь, оставлю?
— Мам, выброси. Зачем тебе мои тетради с задачами по алгебре.
— Ну и то правда.
Они поговорили ещё минут десять про разное. Ксения спросила, звонит ли отец. Нина сказала, что звонит, но реже в последние дни. Ксения сказала, что вчера сама разговаривала с ним по телефону. Нина спросила как он. Ксения ответила нормально, весёлый даже, что ли.
— Весёлый?
— Ну да. Расспрашивал меня про работу, шутил что-то. Приятно было, он обычно так не разговаривает. — Ксения помолчала. — Там на фоне что-то смеялись, мешало слышать. Наверное, в коридоре кто-то.
— Наверное.
Разговор закончился. Нина сидела с телефоном в руке. На фоне что-то смеялись. Женский голос. Она почти услышала его, хотя Ксения ничего такого не говорила. Просто «что-то смеялись». Может, телевизор. Может, соседи. Санаторий, там всегда люди вокруг.
Нина пошла на кухню, поставила суп греться. Нарезала хлеб. Всё как обычно.
Валерий вернулся в воскресенье вечером. Ксения поехала его встречать на машине, а Нина осталась дома. Приготовила ужин. Накрыла стол нормально, не по-будничному. Достала из холодильника то, что купила специально. Всё-таки две недели не виделись.
Она услышала ключ в замке и вышла в коридор.
Валерий стоял с чемоданом и смотрел на неё. И она смотрела на него. Что-то было другое. Она не сразу поняла что. Потом поняла. Он стоял прямо. Не ссутулившись, как обычно, а прямо, плечи расправлены. И глаза живые.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Хорошо выглядишь.
— Там хорошо было.
Ксения зашла следом, чмокнула мать в щёку, помогла отцу внести чемодан. За ужином разговаривали как обычно. Санаторий, процедуры, другие отдыхающие, еда. Валерий рассказывал больше, чем обычно, оживлённо. Нина слушала и думала, что давно не видела его таким. Может, лет десять не видела таким. Или больше.
— Пап, ты чего такой довольный, — сказала Ксения с улыбкой, — как будто помолодел.
— Отдохнул просто. Нормально отдохнул.
После ужина Ксения ушла. Нина убирала со стола, Валерий сидел на кухне. Вдруг сказал:
— Нин, смотри что.
Она обернулась. Он держал в руках рубашку. Новую, в тонкую полоску, серо-голубую. Явно дорогую. Не та марка, что она обычно ему покупала. Другая фасон, другой воротник.
— Купил себе там в магазине. На территории был магазин, — сказал он, чуть неловко. Как будто оправдывался.
— Красивая, — сказала Нина. Помолчала. — Ты сам выбрал?
— Сам.
Она кивнула и снова повернулась к раковине. Валерий никогда не покупал себе одежду сам. За сорок лет. Всегда она. Ему было всё равно, что носить, или он так говорил, что ему всё равно. А тут купил. Рубашку. Сам. В тонкую полоску.
Ничего страшного в этом не было. Люди покупают рубашки.
Нина вымыла посуду и пошла смотреть свой сериал.
Жизнь вернулась в привычную колею. Завтраки, обеды, ужины. Таблетки. Телевизор. Нина заметила, что Валерий стал класть телефон на стол экраном вниз. Раньше он так не делал. Раньше телефон просто лежал где попало. Нина заметила это на третий день после его возвращения. И на четвёртый. И на пятый. Телефон лежал экраном вниз всегда, когда Валерий был рядом.
Она ничего не сказала.
Она не была уверена, что это что-то значит. Люди меняют привычки. Может, просто экран поцарапанный и ему неудобно смотреть на него. Она не стала додумывать. Жила дальше.
Ксения приехала в среду. Они сидели с матерью на кухне, пили чай. Валерий был у себя в комнате. Ксения пришла, как часто бывало, просто так, без повода. Ей было тридцать шесть лет, она жила одна, работала в местном банке и навещала родителей не по расписанию, а когда хотела.
— Мам, у тебя цветок на подоконнике завял, — сказала она.
— Знаю. Забываю поливать.
— Давай я полью.
— Полей, вон лейка у балкона.
Ксения встала, взяла лейку, начала поливать. Нина смотрела в окно. На улице уже октябрь, листья почти облетели, двор серый и пустой.
— Мам, — сказала Ксения тихо.
— Что?
Ксения стояла спиной к ней. Медленно поставила лейку на подоконник.
— Я вчера была у вас. Ты помнишь, папа ненадолго вышел в магазин.
— Помню.
— Он телефон оставил на столе. Я не специально. Просто взяла машинально, думала, свой. Он на вибрации был, у него пришло сообщение. Экран засветился.
Нина не повернулась.
— И что?
— Там было написано. Имя сохранено Людмила В. «Скучаю. Как ты?»
Тишина. Холодильник гудит. За окном ворона каркнула один раз и замолчала.
— Может, знакомая, — сказала Нина. Голос вышел ровным. Она была почти удивлена, что он такой ровный.
— Может, — сказала Ксения. Она всё ещё стояла спиной. — Наверное, знакомая. Мам, я не знаю.
— Не знаешь, и не надо было говорить.
— Мам.
— Ксюша, иди домой. Всё хорошо.
— Мам, ты не злишься?
— На тебя? Нет. Иди.
Ксения ушла через десять минут. Долго обувалась в прихожей, что-то говорила про работу, про то, что заедет в выходные. Нина отвечала коротко. Когда дверь закрылась, Нина ещё долго сидела за столом.
Людмила В. «Скучаю. Как ты?»
Три слова. Короткое сообщение. Ничего в нём нет такого. Мало ли знакомых пишут «скучаю». Это ничего не значит само по себе. Людям свойственно писать такие вещи. Санаторий, две недели вместе, потом разъехались, напишешь бывшим соседям по столовой. Обычное дело.
Но она не открыла телефон. Она сидела и не шла. Потому что пока она не открыла, это ничто. Просто сообщение.
Валерий вернулся из магазина, прошёл на кухню, поставил пакет на стол.
— Ксюша уже ушла?
— Да.
Он начал выкладывать продукты. Нина смотрела, как его руки достают из пакета хлеб, молоко, какие-то консервы. Знакомые руки. Она знала каждую жилку на них.
— Валер, — сказала она.
— Что?
— Ничего. Потом.
Вечером, когда Валерий лёг спать и через стенку послышалось ровное дыхание, Нина взяла его телефон с тумбочки в коридоре. Он лежал там. Экраном вниз. Она знала код. Четыре цифры. День их свадьбы.
Она нашла переписку быстро. Имя сохранено: Людмила В.
Первое сообщение было от второго числа, она посмотрела дату. Это было ещё в санатории. За десять дней до его возвращения.
«Нашла тебя в списке, думала, ты не выйдешь на связь»
«Вышел. Рад»
«Завтра опять за одним столиком?»
«Если ты не против»
Нина листала вниз. Сообщения были каждый день. Иногда по нескольку раз в день. Короткие. Ничего прямого. Про погоду, про процедуры, про что-то смешное в столовой. Он писал, что борщ сегодня особенно хороший. Она отвечала, что он просто голодный с утра, поэтому всё кажется вкусным. Он отвечал смеющимся смайликом. Потом она писала что-то про свою внучку. Он спрашивал, сколько лет внучке. Она отвечала. Они разговаривали.
Просто разговаривали.
Ничего такого. Ни одного слова, которое нельзя было бы прочитать вслух. Ни одного. Но Нина сидела на краю ванны с чужим телефоном в руках и чувствовала что-то тяжёлое и неподвижное прямо за грудиной.
Потому что она видела, как он писал. Как отвечал быстро. Как добавлял смайлики, которые никогда не присылал ей. Как спрашивал её про жизнь. Про её сад. Про её дочку. Она писала про своего кота, который уронил вазу. Он отвечал «вот это характер». Маленькая смешная история ни о чём, но он её слушал. Читал. Отвечал.
После возвращения переписка не прекратилась. Стала реже, осторожнее. Но была. Последнее сообщение от неё пришло три дня назад. «Скучаю. Как ты?» Он не ответил на него. Нина посмотрела. Нет ответа. Синих галочек нет. Он прочитал и не ответил.
Она положила телефон обратно. Лицом вниз.
Вышла из ванной, прошла в спальню. Легла рядом с мужем. Он спал. Дышал ровно. Ничего не знал.
Нина лежала и смотрела в потолок. За окном начинался дождь. Тихий, мелкий, осенний. Она слышала, как он шуршит по стеклу.
Она думала о том, что надо было закрыть форточку. И что она не закрыла. И что теперь встанешь, остынешь. Потом засыпала и снова просыпалась. Думала о борще. О том, что он написал, что борщ хороший. Ей он никогда не писал про борщ. Хотя она варила ему борщ сорок лет.
Утром она встала раньше его, поставила кашу, выпила кофе. Когда Валерий вышел на кухню, она сидела к нему спиной.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
— Каша?
— Каша.
Он сел. Она поставила перед ним тарелку. Они ели молча, как обычно. Радио чуть слышно, ложки стучат. Всё как всегда.
— Валер, — сказала Нина.
— Что?
Она посмотрела на него. Он ел кашу и смотрел в тарелку.
— Кто такая Людмила В.?
Он поднял глаза. Долго смотрел на неё. Нина ждала. Она была готова, что он скажет: знакомая, соседка по столовой, пожилая женщина, ничего особенного. И она бы, наверное, сказала: ладно. Потому что это была бы правда, хотя и не вся правда.
Но он не сказал этого.
— Откуда ты знаешь? — спросил он. Тихо, без злобы.
— Из переписки.
Он положил ложку. Долгая пауза.
— Ты читала мой телефон.
— Да.
Он кивнул. Медленно. Как будто это не новость, как будто он давно ждал чего-то подобного.
— Мы познакомились там. В санатории. Она была одна. Я тоже. Ну, один. Просто разговаривали. Ничего больше.
— Я знаю, что ничего больше, — сказала Нина. — Я читала. Я знаю.
— Тогда в чём вопрос?
— Вопрос в том, что ты ей писал каждый день. И сюда, домой, писал раз в три дня. Если писал.
Валерий смотрел на скатерть.
— Нин, она разговаривала со мной.
— Я тоже с тобой разговариваю.
— Нет, — сказал он. Негромко. Без обвинения, что было хуже обвинения. — Ты спрашиваешь, принял ли я таблетки. Что у меня давление. Что поесть. Это другое.
Нина молчала.
— Она спросила меня, о чём я думаю, — продолжил он, — просто так. Мы сидели за завтраком, она спросила: о чём вы думаете сейчас? И я не мог вспомнить, когда меня последний раз кто-нибудь об этом спрашивал.
— Я спрашивала, — сказала Нина.
— Когда?
Она хотела ответить. Открыла рот. Закрыла.
— Я не помню, — сказала она наконец.
— Я тоже не помню, — сказал он.
Больше они в то утро не говорили. Доели кашу. Нина помыла тарелки. Валерий ушёл в комнату. Нина стояла у раковины и смотрела в окно на пустой двор.
Он сказал правду. Неприятную, некрасивую. Но настоящую. И она это знала ещё до того, как он сказал. Просто не знала, что знает.
Она думала об этом весь день. Ходила по квартире и думала. Перебирала в голове последние годы. Не последние два и не последние пять. Дальше. Когда это началось. Когда их жизнь из живой стала правильной.
Потому что правильной она была. Очень правильной. Аккуратной. Всё на месте, всё вовремя. Таблетки, обед, ужин. По воскресеньям пирог. На праздники цветы, она ему напоминала купить, он покупал. Дача летом, квартира зимой. Ксения приезжает по средам и по выходным. Всё хорошо, всё в порядке.
Она обслуживала их жизнь. Как механизм, который работает без сбоев. И думала, что это и есть любовь, забота, семья. Может, это и была любовь. Просто любовь без воздуха.
Нина вспомнила вдруг один вечер, давно, лет двадцать назад, может, чуть меньше. Они сидели на кухне после ужина, Ксения уже спала, и Валерий вдруг начал рассказывать ей про какую-то книгу, которую читал. Про путешественников, про Индийский океан, про что-то такое. Она слушала вполуха, потому что думала про завтрашний рабочий день. Потом встала, сказала: ладно, уже поздно, спать. И ушла.
Он замолчал на середине.
Она не вспоминала об этом двадцать лет. И вот вспомнила. Стоя у раковины в октябрьский день.
Она не понимала, в какой именно момент это случилось. Может, не было одного момента. Может, это таяло постепенно, как лёд весной, незаметно. Просто в какой-то день она перестала спрашивать, о чём он думает. А он перестал рассказывать. Они привыкли к этому. Жили дальше. Правильно, аккуратно, заботливо. И пусто.
Ксения приехала в субботу, как обещала. Нина открыла ей дверь, они прошли на кухню. Валерий был дома, поздоровался, поговорил немного и ушёл к себе. Ксения смотрела на мать.
— Мам, вы поговорили?
— Поговорили.
— И как?
— Нормально.
Ксения сжала губы. Она хотела спросить ещё что-то, но не спросила. Налила себе воды из-под крана, выпила.
— Мам, ты злишься на него?
Нина подумала.
— Нет, — сказала она. — Не злюсь. Мне просто неприятно. Это разные вещи.
— Разные, — согласилась Ксения.
— Ксюш, не надо об этом. Это между нами с отцом. Ты не вмешивайся.
— Я не вмешиваюсь. Я просто. — Она остановилась. — Я просто хочу, чтобы вы оба были нормально.
— Мы нормально.
Ксения кивнула. Они выпили чай. Поговорили про её работу, про какую-то коллегу, которая уходит в декрет, про ремонт в подъезде. Нина слушала и отвечала, и думала о другом.
Потом Ксения ушла. Нина убрала со стола. Вышла в прихожую, услышала из комнаты Валерия телевизор. Новости. Он всегда смотрел новости.
Она постояла у его двери. Приоткрытой, как всегда. Через щель видела его профиль. Он сидел в кресле и смотрел в экран. Просто сидел. Немного ссутулившийся снова, как до санатория. Уставший.
Нина прошла на кухню и стала мыть то, что уже было вымыто.
Прошло ещё несколько дней. Жизнь шла, как шла. Нина заметила, что Валерий больше не достаёт телефон. Совсем. Утром вставал, телефон оставался на тумбочке. За обедом тоже. Она не смотрела его переписку снова. Не хотела. Думала, что, если он не отвечал Людмиле три дня назад, то, наверное, не отвечает и сейчас. Может, вообще удалил переписку. Она не знала.
Это не делало ничего проще. Это был его выбор, не её. Он сам остановился. Но дело не в Людмиле. Людмила В. это просто имя в телефоне, просто женщина, которая спросила его за завтраком, о чём он думает. Просто чужой человек, у которого был незанятый час. Дело не в ней.
Дело было в сорока годах правильной и пустой жизни.
Нина думала об этом ночами. Она плохо спала последние две недели. Не от горя, не от злости. Просто думалось. Много думалось. Вещи, которые она не разрешала себе думать, теперь думались сами.
Она думала о том, что устала. Устала давно, но не позволяла себе это называть усталостью, потому что устают от чего-то плохого, а у неё было всё хорошо. Устала от хорошего. От правильного. От того, что каждый день знаешь, что будет, и всё идёт по плану, и план выполнен, и ты ложишься спать и думаешь: всё сделано, всё нормально. А утром снова план.
Она думала о том, что любит его. Наверное, любит. Это слово стало таким же привычным, что она перестала его чувствовать. Как слово «хлеб», которое говоришь каждый день и уже не думаешь о том, что это значит.
Она думала о том, что он тоже устал. По-другому, но устал. От того, что он невидим. Что о нём заботятся, как о важном предмете в доме, за которым надо следить. Ему меняют таблетки, ему варят суп, ему покупают носки. Но никто не спрашивает, о чём он думает. Потому что зачем спрашивать. И так всё понятно.
Только ничего не было понятно.
Нина поняла это в один тихий вечер, когда сидела у окна с книгой, которую снова не читала. Она смотрела в страницу и думала о том, что они с Валерием не были на море пятнадцать лет. Ровно пятнадцать. Последний раз поехали на юг, когда Ксении был двадцать один год. Сняли комнату у частников, ходили на пляж, ели кукурузу. Валерий купался долго, он всегда любил море. Нина сидела на берегу и смотрела на него.
Потом они вернулись домой и больше никуда не ездили. Сначала денег не было. Потом Ксения. Потом работа. Потом дача, и зачем куда-то ехать, если есть дача. Потом здоровье.
Она не помнила, чтобы кто-то сказал: мы больше не едем на море. Просто перестали, и всё.
Нина закрыла книгу. Встала. Прошла в комнату, где Валерий смотрел телевизор. Вошла. Он покосился на неё, не удивился особо. Она иногда заходила, садилась посмотреть. Нина взяла с кресла плед, завернулась, не потому что холодно, а просто. Встала рядом с его креслом. Телевизор говорил что-то про погоду на следующей неделе.
— Валер, — сказала она.
— Что?
— О чём ты думаешь?
Он обернулся к ней. Она видела, как что-то прошло по его лицу. Удивление. Растерянность. Потом что-то ещё, что она не сумела назвать.
Он долго молчал. Телевизор переключился с погоды на рекламу. Валерий взял пульт и убавил звук.
— Хотел бы на море съездить, — сказал он наконец. — Мы не были давно. Я думал об этом ещё там, в санатории. Там был один мужик, рассказывал про Азов, что там в октябре хорошо. Тихо, людей мало.
Нина кивнула.
— Октябрь уже почти кончился, — сказала она.
— Ну, может, в мае. Весной.
Она смотрела на него. Он смотрел на неё. В комнате было тихо, только реклама что-то бормотала совсем тихо.
— Давай в мае, — сказала Нина.
Он снова кивнул. Медленно. Как будто ещё не верил. Или верил, но осторожно.
Она не простила. Она не сказала, что всё хорошо. Потому что всё было не совсем хорошо и, может, не скоро станет. Между ними лежало что-то, что одним разговором не убрать. И оба это знали. И молчали об этом.
Но она сказала давай в мае.
И он сказал хорошо.
Нина пошла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки.