Прошло два года, а я до сих пор не могу смотреть на нашего кота Компрессора без лёгкого нервного тика. Не потому что злюсь. Просто он смотрит на меня с таким видом, будто знает. Будто всё помнит. Будто именно это и планировал.
Расскажу по порядку, хотя порядка в той истории не было никакого.
Мы живём в деревне Свистуново — название, которое уже само по себе говорит о многом. Когда я, Наталья Колобкова, репетитор по английскому, переехала сюда за мужем Витей, мои городские подруги смотрели на меня с сочувствием. Сейчас я смотрю на них с сочувствием, потому что у них нет Свистуново, нет летних вечеров с комарами размером с добрых воробьёв и нет Вити, кузнеца с руками размером с кувалды и логикой, которая работает исключительно в системе координат «горячо — холодно — в самый раз».
Витя хороший. Витя замечательный. Витя однажды починил соседу Петровичу все петли на воротах, перековал решётку на веранде и восстановил антикварный флюгер в виде петуха — всё за один день и просто потому что «надо же было чем-то заняться». Но Витя абсолютно не видит разницы между вещами, если они висят рядом. Это важно. Запомните это.
Дочери у нас две. Старшая — Маша, четырнадцать лет, блогер в душе и на практике. Телефон у неё приклеен к руке эволюционно, снимает она всё и всегда, включая завтрак, кота, дождь, скучающую корову за забором и собственные мысли в формате «сторис». Младшая — Зоя, двенадцать лет, готка. Одевается в чёрное, слушает что-то такое, от чего у соседских кур снижается яйценоскость, и смотрит на мир с усталостью человека, который видел его насквозь ещё в первом классе.
Кот Компрессор — рыжий, наглый, весом четыре килограмма и с интеллектом, который я поначалу недооценивала. Это была моя главная ошибка.
Тот июльский вечер начался спокойно. По нашим меркам, разумеется. Комары уже собрались на традиционный вечерний банкет, снаружи стояла та особая летняя духота, когда открывать окна бессмысленно — жара та же, только плюс насекомые. Витя вернулся из кузни раньше обычного, пропах дымом и металлом так, что Компрессор проводил его от ворот до душа с выражением профессионального интереса.
Я в это время проводила онлайн-урок с очень старательным, но очень немузыкальным учеником из Воронежа, который никак не мог запомнить разницу между present perfect и past simple. «It's like the difference between 'I have burned myself' and 'I burned myself yesterday'», — объясняла я, и в этот момент из ванной донёсся звук падающего чего-то металлического. Витя. Уронил шампунь. Это норма.
Маша сидела в своей комнате и снимала «обзор на вечерние комары Свистуново» — я слышала её голос: «...и вот этот вот красавец, смотрите, он прям огромный, подписчики, это не монтаж...» Зоя лежала на кровати с томиком Эдгара По и наушниками, откуда доносилось что-то ритмичное и мрачное, как судьба.
Компрессор дремал на шкафу в нашей спальне.
Вот тут я должна сделать паузу и объяснить про шкаф. У нас один большой платяной шкаф на двоих, купленный ещё до свадьбы, с двумя одинаковыми секциями. Моя сторона — справа. Витина — слева. Проблема в том, что Витя этого деления не видит в принципе. Он видит шкаф. Единый. Общий. Демократичный. Я несколько раз проводила лекции о том, что синяя рубашка с вышивкой принадлежит ему, а синяя блузка с похожей вышивкой принадлежит мне, и они НЕ одно и то же. Витя каждый раз кивал с видом человека, который понял, и каждый раз через неделю всё начиналось сначала.
В тот вечер Витя вышел из душа, открыл шкаф, и — я реконструирую события по уликам — увидел на вешалке что-то тёмно-синее, на другой вешалке. Рядом. Взял первое, что попалось.
Дядя Фёдор, брат моей мамы, геолог-полярник, приехал именно в этот момент. То есть буквально — его уазик въехал во двор ровно тогда, когда Витя появился в кухне в моей юбке-карандаш цвета индиго, длиной до колена, в сочетании с рабочей майкой с надписью «Кузня Колобкова» и шлёпанцах.
Дядя Фёдор — человек, который провёл в экспедициях суммарно лет двадцать, видел полярную ночь, медведей на расстоянии метра и льды, которые трескаются под ногами. Он приехал с огромным рюкзаком, обветренным лицом и двумя ящиками, содержимое которых мы узнали позже, а также с той особой невозмутимостью человека, которого уже ничем не удивишь.
Он вошёл во двор, посмотрел на Витю, поставил рюкзак.
— Здорово, Виктор.
— Здорово, Фёдор Михалыч. С приездом.
— Юбка новая?
Витя посмотрел вниз. Я в это время закончила урок, выключила ноутбук и вышла в кухню за чаем. И вот тут я увидела их обоих — Витю в моей юбке и дядю Фёдора с рюкзаком — и просто замерла.
Внутри меня в этот момент шла тихая борьба между желанием расхохотаться и желанием выяснить, как именно это вообще произошло.
— Витя, — сказала я, — это моя юбка.
— Ната, — сказал Витя, — я это понял. Но уже поздно.
— В каком смысле поздно? Ты можешь пойти переодеться.
— Я только что надел. Неловко как-то.
— Тебе неловко переодеться, но не неловко стоять в юбке перед гостем?
— Фёдор Михалыч — свой. Он не считается.
— Я не считаюсь, — подтвердил дядя Фёдор и зашёл на кухню.
Маша, которая всё это время, оказывается, стояла в дверях коридора с телефоном, сказала «о боже» таким голосом, каким говорят «это контент», и нажала запись.
— Маша, выключи, — сказал Витя.
— Пап, это же история. Это же момент.
— Это семья, а не блог.
— Семья — это тоже контент, пап.
Зоя появилась из своей комнаты, увидела отца, сняла наушник.
— Папа в юбке, — констатировала она.
— Вижу, — сказала я.
— Это символично, — сказала Зоя. — В каком-то смысле разрушение гендерных стереотипов в деревенском контексте — это даже красиво.
— Зоя, — сказал Витя, — иди к себе.
— Я просто говорю.
— Я слышу, что ты говоришь. Иди к себе.
Зоя ушла, но наушник вставила только один — знак того, что она продолжает наблюдать.
Компрессор в этот момент появился из коридора, сел посреди кухни и посмотрел на Витю с таким выражением, что я почти услышала внутренний монолог кота. Примерно: «Отлично. Именно этого я и добивался».
Потому что — и вот тут важная деталь — именно Компрессор тем утром залез в шкаф и устроил там то, что Витя потом деликатно назвал «небольшой перестановкой». Я своими глазами видела утром, что кот сидит в шкафу. Я даже сказала «Компрессор, вылезай». Но не проверила, что именно он там натворил. А натворил он вот что: переместил несколько вещей с вешалки на вешалку, когда спрыгивал, — моя юбка оказалась на Витиной стороне шкафа, рядом с его тёмными брюками. Одинаковые вешалки. Похожий оттенок. Витина логика.
Всё это выяснилось позже. А пока дядя Фёдор открывал свои ящики.
— Привёз подарки, — сообщил он, доставая что-то завёрнутое в брезент. — Из последней экспедиции. Со Шпицбергена.
— Что это? — спросила Маша, уже снимающая процесс.
— Камни, — сказал дядя Фёдор. — Геологические образцы. Но красивые.
— А это? — Маша указала на второй свёрток.
— Рыбий жир в особой форме. Арктический. Полезный. — Дядя Фёдор помолчал. — Очень специфический запах, предупреждаю сразу.
Компрессор поднял голову. Потянул носом. Встал.
— Фёдор Михалыч, — сказала я, — может, оставим это пока закрытым?
— Уже открыл, — сказал дядя Фёдор.
Компрессор сделал шаг к столу.
— Кот, — сказал Витя строго.
Компрессор сделал второй шаг.
— Компрессор, — сказал Витя.
Компрессор прыгнул на стол, схватил свёрток с арктическим рыбьим жиром и в три секунды оказался на холодильнике.
— Он не должен это есть, — сказал дядя Фёдор задумчиво. — Там концентрат.
— Компрессор! — Витя двинулся к холодильнику.
— Папа, не спугни его, он уронит! — крикнула Маша, снимая происходящее с двух рук.
— Он уже роняет, — сказала Зоя из коридора, куда она вышла послушать.
Компрессор уронил свёрток. Не на пол — на стол, прямо в вазу с остатками вечернего компота. Ваза опрокинулась. Компот потёк на дядин рюкзак. Рюкзак, как выяснилось, был открыт, и в нём лежали геологические карты — видимо, Фёдор Михалыч достал их в дороге.
— Карты, — сказал дядя Фёдор голосом человека, который видел кое-что похуже, но всё равно расстроился.
— Я сейчас, — сказал Витя и метнулся за тряпкой.
Тут он запнулся о юбку.
Не упал — устоял, схватившись за дверцу шкафчика, которая немедленно открылась и выпустила на Витю крышку от кастрюли, которую я туда убрала ещё в мае. Крышка упала. Звук был такой, что с улицы залаяла соседская собака, а с яблони во дворе снялась стая скворцов.
— Вот, — сказала Зоя из коридора. — Я так и знала, что всё к этому шло.
— Зоя, помолчи, — сказал я.
— Я же не мешаю. Я просто наблюдаю.
— Ты наблюдаешь вслух.
Дядя Фёдор тем временем спокойно взял карты, промокнул их кухонным полотенцем — тем самым, которое Витя как раз нёс для компота, — и разложил на подоконнике сушиться.
— Они переживут, — сказал он. — Мы в экспедиции однажды уронили всю документацию в реку. Вытащили, высушили у костра. Читаемо было.
— Фёдор Михалыч, — сказал Витя, — у вас правда хорошая нервная система.
— Двадцать лет Арктики. Вырабатывается.
Компрессор спустился с холодильника и сел рядом со свёртком с видом человека, который завершил важное дело.
— Ты что-нибудь съел? — спросила я у кота.
Кот посмотрел на меня. Потом на свёрток. Потом снова на меня. Выражение его морды однозначно говорило «докажи».
Следующий час прошёл в режиме многозадачности. Я убирала компот. Витя наконец пошёл переодеться — и вернулся в шортах, потому что брюки тоже куда-то делись, и мы подозреваем Компрессора, хотя доказательств нет. Маша монтировала «уже готовый материал» у себя в комнате и периодически выходила уточнить детали для подписей. Зоя вышла из комнаты окончательно, когда дядя Фёдор начал рассказывать про Шпицберген, — она слушала с тем редким выражением, которое у неё появляется, когда реальность оказывается достаточно мрачной, чтобы заинтересовать.
— А там правда белые медведи прямо у домов ходят? — спрашивала Зоя.
— Прямо у домов, — подтверждал дядя Фёдор. — У нас в посёлке был один, который регулярно проверял мусорные баки.
— Это прекрасно.
— Зоя, — сказала я, — «прекрасно» — это не то слово для медведя у мусорного бака.
— Мам, это величественно. Это природа в чистом виде.
— Это опасность в чистом виде.
— Одно другому не мешает.
Дядя Фёдор смотрел на Зою с уважением.
— Правильно мыслишь, — сказал он. — В Арктике всё так.
Зоя расцвела так, как готы расцветают — то есть внешне ничего не изменилось, но глаза стали чуть ярче.
Около девяти вечера, когда комары снаружи достигли пика активности и мы все сидели за столом с чаем и привезёнными дядей Фёдором северными сушками (твёрдыми, как геологическая порода, но вкусными), в калитку постучали.
Это был Петрович. Сосед. Тот самый, которому Витя чинил петли. Человек семидесяти лет, с хитрыми глазами и репутацией человека, который всё знает про всех в деревне раньше, чем это происходит.
— Витя, — сказал Петрович с порога, — я тут слышал крышку. Всё нормально?
— Нормально, Петрович, заходи.
Петрович зашёл, увидел за столом дядю Фёдора, Машу с телефоном, Зою в чёрном, кота на подоконнике и Витю в шортах.
— Гости? — спросил Петрович.
— Гость, — сказал Витя. — Фёдор Михалыч, брат Натин. Из экспедиции.
— Геолог, — сказал Петрович уважительно. — Я сам в молодости думал в геологи идти.
— Почему не пошёл? — спросил дядя Фёдор.
— Жена не пустила.
— Понятно.
— Но не жалею, — добавил Петрович. — У меня тут своя геология. — Он огляделся. — А у тебя, Витя, на полу что-то блестит.
Все посмотрели на пол. Там, в углу, лежал один из геологических образцов, выпавший из ящика при общей суматохе. Небольшой камень с прожилками — то ли слюда, то ли ещё что-то. Петрович поднял его, повертел.
— Хороший камень, — сказал он. — Можно?
— Берите, — сказал дядя Фёдор. — У меня их много.
— Спасибо. — Петрович положил камень в карман. — Я его на могилку Муське положу. Она любила блестящее.
— Кто такая Муська? — спросила Маша, поднимая телефон.
— Кошка моя. Умерла в марте. Двадцать лет прожила.
— О, — сказала Маша.
— Двадцать лет — это достойная жизнь для кошки, — сказала Зоя негромко. — Мои соболезнования.
Петрович посмотрел на неё — внимательно, без удивления.
— Спасибо, девочка, — сказал он просто.
Компрессор с подоконника смотрел на Петровича. Потом слез. Подошёл. Потёрся о ногу.
— О, — сказал Петрович. — Этот твой?
— Наш, — сказал Витя. — Компрессор. Хулиган.
— Кошки чувствуют, — сказал Петрович, почёсывая Компрессора за ухом. — Муська моя тоже всегда чувствовала, когда у меня настроение плохое. Приходила, ложилась рядом.
Все за столом помолчали. Даже Маша опустила телефон.
— Петрович, — сказала я, — садись, чай пить.
— Не помешаю?
— Садись, — сказал Витя.
И Петрович сел. И пил чай. И слушал дядю Фёдора про Шпицберген. И рассказывал про свою Муську. И про то, как в пятьдесят третьем году у них в деревне нашли какой-то странный камень в огороде, и приезжали люди с приборами, и никому ничего не объяснили, но камень забрали. Дядя Фёдор слушал с профессиональным интересом. Зоя — с личным.
Маша в какой-то момент сказала:
— Знаете, я думала снять про папу в юбке. Но это вот — интереснее.
— Сними про обоих, — посоветовала Зоя.
— Это разные жанры.
— Тем лучше.
Витя посмотрел на меня через стол. Я посмотрела на него. Он пожал плечами с видом «ну вот как-то так оно у нас всегда». Я кивнула с видом «да, примерно».
Компрессор к этому времени устроился у Петровича на коленях и спал. Петрович не двигался, чтобы не потревожить.
Разошлись около одиннадцати. Петрович ушёл домой с геологическим камнем в кармане и, кажется, чуть более живым взглядом, чем когда пришёл. Дядя Фёдор устроился в комнате для гостей — он приехал на две недели, и за эти две недели успел починить Вите точильный камень, рассказать Зое про арктическую фауну так подробно, что она начала читать про экологию полюсов, и стать главным героем Машиного ролика «Неожиданный гость из Арктики», который набрал в её блоге неприличное количество просмотров для деревенского канала.
Юбку я постирала. Она в порядке. Шкаф я не перебирала — смысла нет, Витя всё равно не видит границы. Компрессор по-прежнему спит на шкафу и по-прежнему смотрит на меня так, словно именно он режиссировал тот вечер. Может, так и есть. Я уже не исключаю.
Через неделю после отъезда дяди Фёдора Петрович пришёл снова — просто так, с банкой варенья. Сел пить чай. Поговорил с Зоей про Эдгара По, которого, как выяснилось, читал в молодости. Почесал Компрессора.
— Хорошая у вас семья, — сказал он уходя.
— Шумная, — сказал Витя.
— Шумная — это живая, — ответил Петрович.
И ушёл.
Витя посмотрел на меня.
— Хорошо сказал, — признал он.
— Хорошо, — согласилась я.
Компрессор зевнул на шкафу и закрыл глаза.