В одном многоквартирном доме жила-была Даша. Существо она была небесное, воздушное, питалась ромашковым чаем и просмотром чувствительных картин, и был в её жизни один прискорбный недостаток: жила она на шестом этаже, а под ней, одним бетонным перекрытием ниже, доживала свой век Клавдия Никитична.
Эта самая Клавдия Никитична обладала слухом такой нечеловеческой тонкости, что слышала, как у Дарьи в три часа пополуночи кот переворачивается с боку на бок. Чуть Даша, прости господи, спонжик на пол уронит или книгу закроет с чуть большим, чем требует приличие, звуком – снизу немедля раздавался дробный стук швабры в потолок, да такой силы, что у шкафа дрожали дверцы. Соседка была неутомима, как мифологический Сизиф: писала жалобы, вызывала участкового, тыкала в него сухоньким пальцем и шипела, что наверху, видите ли, слонов гоняют и явно содержат подпольный тир. Участковый, бедняга, пил у Дарьи чай, заедал курагой, вздыхал и уходил, ибо шума не наблюдалось никакого, кроме самой Клавдии Никитичны, которая гремела посудой так, будто вызывала демонов.
Дарья терпела. Терпела смиренно, как подобает христианской душе, но внутри у нее зрело нечто этакое… Лавкрафтовское. Ей мерещилось, что старуха эта – не совсем женщина, а скорее сгусток недоброй тишины, щупающей пространство уродливыми ушами. И так ей хотелось хоть разочек пройтись по коридору на каблуках! Но воспитание брало верх, и она лишь аккуратнее ступала носками по паркету.
И вот, свершилось чудо. Клавдия Никитична померла. Да так тихо, что даже кот наверху не проснулся. Дарья, честно говоря, выдохнула. Первую ночь она спала сном праведницы, раскинувшись звездою, даже подушку на пол уронила и не вздрогнула. Но счастье было недолгим.
На вторую ночь началась мистика. Сперва в кухне что-то со звоном рухнуло. Дарья, схватив сердце, побежала – перед ней лежала перечница, которая секунду назад спокойно стояла на столе. Потом некий невидимый перст начал ритмично колотить по окошку, выбивая дробь: «Тук... тук-тук... тихо-о-о!». Потом дух, а это был несомненно он, проник в лифт. Когда Даша поехала вниз за хлебом, в зеркальной кабине вдруг повеяло нафталином и валерьянкой, и скрипучий замогильный голос прямо над ухом прошамкал: «Топаешь как лошадь».
Вернувшись домой ни жива ни мертва, Дарья обнаружила, что все её тапочки перевязаны попарно узлами.
Так продолжалось неделю. Бесплотный кошмар в ночнушке порхал по углам, ронял в три ночи банки с гречкой и скрежетал половицами именно в тех местах, куда Даша ставила ногу. Девушка исхудала, превратилась в тень, стала передвигаться по квартире как китайская статуэтка – плавно и бесшумно, но призраку, казалось, это доставляло лишь большее удовольствие.
И вот, в очередную среду, когда дух Клавдии Никитичны, изловчившись, подкрался к уху спящей Дарьи и с особым ехидством проскрежетал: «Не шуми-и-и...», – натура девушки дала трещину. Воспитанность слетела с неё, как шелуха с луковицы. Она рывком села на кровати, глаза её метали молнии, а волосы встали дыбом, придавая ей сходство с прекрасной Медузой.
– А ну, – произнесла Дарья дрожащим, но полным праведного гнева голосом, обращаясь прямо в сгустившийся воздух, пахнущий пирожками с капустой, – пошла-ка ты, Клавдия Никитична, на...!
И послала её куда следует, так, что шкаф от восторга сам собою раскрыл дверцы.
Повисла страшная тишина. Даже за окном перестали шуршать шины. А потом раздался звук, похожий на пшик сдувающегося воздушного шарика. Дух Клавдии Никитичны, взвизгнув оскорблённой флейтой, метнулся в окно, выбив москитную сетку, и был таков. Только шаль из паутины долго ещё кружилась под потолком, да и та рассыпалась в прах.
С тех пор никто Дашу не беспокоил. Наступила свобода личности. Дарья иногда даже нарочно роняла сковородку – просто так, из принципа.