Среди клиентов ирландских монастырских прачечных числились резиденция президента Ирландии, пивоварня «Гиннесс», Банк Ирландии и Министерство обороны. Бельё стирали бесплатно, руками женщин, которых никто не спрашивал, хотят ли они здесь находиться.
Об этом стало известно благодаря гроссбуху, который обнаружил ирландский документалист Стивен О'Риордан.
В списке заказчиков значились ещё театр «Гейети», универмаг «Клерис» и два гольф-клуба. Государственные ведомства, больницы, исправительные учреждения, отели, все несли бельё монахиням и получали его обратно выстиранным и выглаженным.
Никто не интересовался, кто именно стоит за стиральными чанами и получает ли этот «кто-то» хотя бы пенс за свой труд.
Не получал.
Читатель, добро пожаловать в одну из самых мрачных историй XX века, которая завершилась не при Кромвеле и не при королеве Виктории, а в 1996 году, через пять лет после распада Советского Союза.
Начиналось, как водится, с благих намерений. В 1765 году протестантская аристократка леди Арабелла Денни открыла в Дублине приют для уличных женщин. Название позаимствовали у библейской Марии Магдалины (той, что, по преданию, омыла ноги Иисусу в знак раскаяния).
Девушек принимали на два года, учили шить и стирать, а потом отпускали в прислуги. К середине XIX века католические ордена перехватили инициативу, и слово «приют» сменилось словом «прачечная». Двухлетние сроки начали растягиваться на пять лет, на десять, на всю оставшуюся жизнь.
А понятие «падшей женщины» расширилось до неузнаваемости. Туда попадали незамужние матери и дочери незамужних матерей. Девочки, которых обижали в семье. Сироты из промышленных школ (так в Ирландии назывались приюты).
Просто «кокетки», на которых указал приходской священник. Самой младшей из тех, кого удалось отследить по документам, было девять лет. Самой старшей было восемьдесят девять.
Веселого во всём этом было мало. Четыре монашеских ордена управляли десятью прачечными по всей стране. При поступлении у женщины отбирали имя и одежду. Вместо имени давали номер или монастырское прозвище вроде «Магдалина Святой Цецилии», «Магдалина Лурдская» (просто «Магдалина» с добавлением святого, и всё, человека больше нет).
Волосы обрезали, письма запрещали, навещать родных и разговаривать друг с другом тоже запрещали, потому что действовал «режим тишины», который монахини объясняли борьбой с «опасными разговорами».
Мэри Смит попала в прачечную Сандейз Уэлл в Корке после того, что с ней случилось. Когда девушку привели к настоятельнице, та оглядела её и сказала:
— Это на случай, если ты забеременела.
Мэри хотела возразить, но ей уже протягивали ножницы и форменный фартук. По воспоминаниям Смит, «ты не знала, когда будет следующая взбучка». Её заставили обрезать волосы, сменить имя и работать в прачечной, где наказывали за любую мелочь, а спать укладывали в холоде. Сколько она провела за стенами, Мэри не помнила точно.
«Для меня это была целая жизнь», — говорила она.
Мэри повезло хотя бы вернуться домой. Сравнение электоральных реестров и архивных записей в дублинской прачечной Доннибрук показало, что более половины женщин, попавших туда между 1954 и 1964 годами, не вышли никогда.
Другая женщина, Марина Гамболд, оказалась в прачечной по направлению приходского священника. В интервью Би-Би-Си в 2013 году она вспоминала, что работала «в прачечной с восьми утра и примерно до шести вечера». Однажды Марина разбила чашку, и монахиня заставила её есть с пола. За другую провинность её выставили на улицу в холод.
Но если взрослых женщин заставляли стирать бельё, то с их детьми поступали ещё изобретательнее. Параллельно с прачечными в Ирландии работали так называемые «дома для матерей и младенцев».
Незамужняя мать рожала за монастырскими стенами, пару лет работала (разумеется, бесплатно), а потом ребёнка забирали. Куда, матери не сообщали.
Куда, мы теперь знаем. В октябре 1951 года газета «Айриш Таймс» сообщила, что за предыдущий год из аэропорта Шеннон вылетели в Америку около пятисот младенцев, а за первые девять месяцев 1951-го это число уже было превышено. За одну неделю октября из Шеннона отправились восемнадцать «рейсов» с детьми.
Детей фотографировали с чемоданчиками в руках и приветливой улыбкой, «каталожные снимки» для американских покупателей. Девочка по имени Кэти, удочерённая в конце 1950-х, рассказывала журналисту Мартину Сиксмиту:
«Мои новые родители сделали всё по почте. Они прислали монахиням список пожеланий, мол, девочка четырёх-пяти лет, в компанию к своей дочери».
Сиксмит не удержался и спросил: выходит, тебя заказали по каталогу?
«Ну да, — ответила Кэти, — прямо из каталога».
Немецкая газета в 1952 году писала, что «из Ирландии пропадают по тысяче детей в год», а сумма за одного малыша на американском теневом рынке доходила до трёх тысяч долларов (в пересчёте на нынешние деньги, под двадцать четыре тысячи евро).
Не скрою от читателя, что самой известной из этих матерей стала Филомена Ли. В 1952 году восемнадцатилетняя Филомена, забеременев, оказалась в аббатстве Шон Росс в графстве Типперэри. Три года она стирала бельё и растила сына Энтони. Потом монахини положили перед ней бумагу.
— Подпиши, — сказала сестра Хильдегарда, не поднимая глаз.
Филомена, по её словам, даже не успела прочитать текст. Мальчика отправили в Америку к семье Хесс. Филомена искала сына пятьдесят лет. Энтони (ставший в Америке Майклом Хессом и дослужившийся до главного юрисконсульта Республиканской партии) тоже искал мать, несколько раз приезжал в аббатство.
Монахиня, сестра Хильдегарда, знала, что оба ищут друг друга, и не сказала ни одному, ни другому. Майкла Хесса не стало в 1995 году, так и не узнавшего, что мать его не бросала. Он просил, чтобы его последним адресом стала земля Роскри, в надежде, что Филомена когда-нибудь сможет к нему прийти. Она пришла.
«У меня разбилось сердце заново, — говорила Филомена в аффидевите, поданном в 2021 году, — когда я узнала, что Энтони много раз возвращался в аббатство, искал меня, а монахини отвечали ему, что я его бросила ещё младенцем».
Систему обрушили деньги, а вовсе не совесть. В 1993 году монахини ордена Богоматери Милосердия проигрались на бирже (акции авиализинговой компании GPA) и решили продать участок земли в дублинском Хай-Парке за полтора миллиона фунтов.
Получили разрешение освободить участок монастырской земли. По документам там числилось 133 человека. По факту обнаружилось 155. На семьдесят пять из учтённых имелись подтверждающие записи в реестрах, тридцать четыре женщины не числились нигде, а двадцать два места оказались «лишними».
На многих остались следы давних, плохо сросшихся повреждений на лодыжках и запястьях. Монахини распорядились с прахом всех 155 женщин и перенесли его в общую часть Гласневинского участка, сочтя тему закрытой.
Тема не закрылась. В 2014 году местный историк из городка Туам в графстве Голуэй, Кэтрин Корлесс, за собственные деньги (по четыре евро за копию) разыскала записи об уходе из жизни 796 детей, не доживших до выхода из дома для матерей ордена Бон Секур между 1925 и 1961 годами.
Документ о месте упокоения нашёлся только на двух детей. Остальные оказались в старом подземном резервуаре, выведенном из эксплуатации. Корлесс задавалась вопросом: что за ментальность у людей, которые закрыли ворота в 1961 году и ушли, зная, кто остался под этой землёй? Этот вопрос она повторила в 2017 году, принимая правозащитную награду Адвокатской палаты Ирландии.
Девятнадцатого февраля 2013 года премьер-министр Ирландии Энда Кенни вышел на трибуну парламента. Двадцатиминутная речь дважды прерывалась, голос премьер-министра дрожал.
«Мы убирали этих женщин с глаз долой, — говорил он, — потому что слишком долго убирали нашу совесть».
К 2022 году государство выплатило 32,8 миллиона евро 814 выжившим. Монашеские ордена, управлявшие прачечными, отказались вносить хотя бы евро. В июле 2025 года в Туаме начались работы, и археологи приступили к обследованию территории заброшенной подземной камеры. Работы рассчитаны на два года.
Последняя «Прачечная Магдалины» на улице Шон Макдермотт в Дублине, закрытая 25 октября 1996 года, решением городского совета станет Национальным мемориальным центром. Музеем на месте тех самых стен. Вот она, справедливость. Для тех, кому хватило терпения подождать двести тридцать один год.
А как думаете вы? Должны ли монашеские ордена, отказавшиеся платить компенсации, хотя бы открыть свои архивы? Или правильнее оставить ушедших в покое?