Настоящие рассказы о выживании редко бывают только о хлебе, воде, патронах и ночлеге под открытым небом. Всё это, конечно, нужно: герой щёлкает затвором, пересчитывает патроны, вглядывается в след, тянущийся в лес, прислушивается к шорохам. Читателю от этого тревожно и занятно, в редких случаях даже страшно. Но не в этом дело.
Введение
Жанр выживания, особенно в его постапокалиптической и сталкерской ипостаси, обладает удивительной читательской устойчивостью. Что остаётся от человека, когда вокруг уже нет привычного порядка, законов, тёплых квартир, стабильной работы, соседей, расписаний и всей той суеты, которую мы по недоразумению называем жизнью?
Жанр выживания и постапокалипсиса — что почитать:
🔸Кормак Маккарти, «Дорога» — о выживании ради сохранения человечности
🔸АБ Стругацкие, «Пикник на обочине» — для понимания истоков сталкерской культуры как нравственного выживания
🔸Глеб Ковзик, «Синичка» — как Периметр становится последней дорогой для тех, кому в обычном мире не оставили места
🔸Ричард Матесон, «Я — легенда» — кто здесь на самом деле чудовище: заражённые или последний выживший человек?
Постапокалипсис, Зона, военная фантастика работают здесь как мощное увеличительное стекло. Они безжалостно счищают с человека всё наносное — все наши накопленные десятилетиями статусы, социальные роли, должности и прилагаемые к ним ритуалы вежливости, карьерные амбиции, витринное благополучие из окна. Остаётся только голый человек, которому больше некуда отступать. Идти вперёд его заставляет не героизм, а простая и страшная необходимость.
Постапокалипсис закономерно стал одним из главных жанров современности. Он позволяет писателям осмыслять не только причины катастрофы, но и жизнь после «точки невозврата». В этом смысле жанр продолжает традиции антиутопии и дистопии, показывая общество, окончательно утратившее прежний порядок. При этом постапокалипсис даёт авторам больше свободы: конфликт и психология героев здесь определяются уже не самой катастрофой, а тем, как человек выживает в новом мире [1, с. 64].
Завязка «Синички» выстроена на контрасте надежды на новую жизнь в уродливом мире. Бытовое, почти авантюрное начало с Давидом и Ильёй стремительно перетекает в бегство «за ленточку», в запретное пространство Уральского Периметра, аномальной зоны отчуждения, где вопрос денег и долгов мгновенно превращается в вопрос физического и нравственного выживания. Постапокалипсис чаще воспринимается не как полное исчезновение человечества, а как крах цивилизации, культуры и привычных форм жизни, сопровождающийся глубоким культурным кризисом [2, с. 53].
В этом отношении мир "Синички" делится на собственно мир обычный, город Снежинск на развалинах распавшейся цивилизации, и антимир - Уральский Периметр.
Читать "Синичку"
🔹 Автор.Тудей
🔹 Литрес
🔹 Литнет
Мир романа густо насыщен катастрофой, криминалом, аномалиями и социальным распадом, но настоящий нерв повествования — глубоко человеческий. Насколько быстро и необратимо цивилизованный человек сбрасывает с себя кожу прежней культуры и начинает жить по законам опасной, хищной земли?
Давид и Илья идут в Уральский Периметр как люди, вытолкнутые обстоятельствами: долгами, криминалом, ошибками, бедностью, страхом перед Магой и невозможностью вернуться в прежнюю жизнь. Это превращение, этот тихий, почти неуловимый момент потери прежнего «я» — пожалуй, самое захватывающее и одновременно самое тревожное, что есть в прозе выживания.
Кризис мужской идентичности?
Кризис мужской идентичности — вещь, если говорить без грома и барабанов, довольно странная и печальная.
Одна из глубинных причин притягательности жанра выживания, как мне кажется, кроется в кризисе мужской идентичности, который давно уже стал едва ли не главной скрытой темой нашей культуры. Современный мужчина, особенно из взрослых поколений, испытывает трудности с восприятием себя в новой реальности, ищет опору и сценарии сценарии взросления.
Прежние архетипы — воин, добытчик, защитник, глава дома, мастер, первопроходец — либо объявлены устаревшими и токсичными, либо сделаны недостижимыми самой логикой существования в нашем мире.
Жил человек. Ходил на работу. Знал ремесло. Получал жалованье. Был нужен жене, детям, товарищам, заводу, профсоюзу, району, государству. Может быть, пил, ворчал, ругался на начальство, но всё же понимал: вот его место, вот его труд, вот его достоинство, определённое его жизнедеятельностью: "Я - рабочий", "Я - милиционер", "Я - инженер".
И в это же время новые модели пока выглядят очень мобильными, с расплывчатыми границами, непонятными. И человек остаётся в странном подвешенном состоянии: он живёт, работает, потребляет, рефлексирует, но внутри него упорно не проходит ощущение незавершённой инициации.
Жанр выживания возвращает эту инициацию в самой грубой, почти ритуальной форме. Здесь не нужно объяснять, кто ты. Нужно просто выдержать. Не декларировать силу — а проверить её там, где страшно, холодно, голодно и помощи ждать неоткуда. Мужественность перестаёт быть набором социальных жестов и превращается в голую практику: способен ли ты остаться собой, когда всё внешнее отнято.
Если труд становится непостоянным, жильё дорогим, а одиночество обычным делом, то человек превращается в частного предпринимателя собственной тревоги, рушится не только зарплата, но и образ самого себя.
И тут к нему приходят торговцы мужественностью. Здесь здравствует жанр выживания, раскрывает он свои радиоактивные объятия и принимает вас с распростёртой аномальной душой. Хотя, случается, что среди торговцев попадаются и обманщики, халтурщики из медиа. Один обещает сделать из мужчины «альфу». Другой учит презирать женщин. Третий продаёт курс успеха. Четвёртый объясняет, что во всём виноваты феминистки, мигранты, либералы, слабые мужчины и вообще кто угодно, кроме той системы, что несправедлива по отношению к нему и остальным.
Прогрессивный подход рассматривает мужчину не как абстрактного «носителя привилегий», а как человека, встроенного в систему труда, семьи, государства и культуры. Хорошо, если человек ищет себя, но плохо, если берётся судить других и карать их за "неправильность". Кризис мужской идентичности вызван прежде всего следствием социально-экономического перелома, в котором традиционная мужская роль перестала быть устойчивой, а новая не была полноценно сформирована; жанр выживания и постапокалипсиса лишь сигнал, реакция и удобная модель для размышлений путём сравнения себя с другим.
Читать "Синичку"
🔹 Автор.Тудей
🔹 Литрес
🔹 Литнет
И вот здесь истории о выживании действуют как сильнодействующее лекарство: Человек, если мыслить как Стругацкие, мал перед чужим и чуждым, но всё равно требует счастья, смысла, милости.
Постапокалипсис возвращает, во-первых, цену, а во-вторых, ответственность. Напоминают, что поступок — это не мнение, не пост, не самопозиционирование и не слово, а действие, имеющее последствия. В постапокалипсисе, в его антимире куда сложнее, чем в нашем, изображать из себя кого-то, потому что каждая секунда на счету, каждый день как борьба за выживание. Своеобразная, древняя, почти первобытная честность, которая так завораживает современного зрителя и читателя, пытающегося пересмотреть свою роль в 21 веке.
Сталкерство как путь испытаний
В литературе и в массовой культуре сталкерство давно уже перестало быть простой выдумкой для занимательного сюжета. Это не профессия, не приключение и даже не ремесло, а нечто вроде обряда: человек выходит из прежней жизни и сам не знает, вернётся ли оттуда тем же самым.
С одной стороны остаётся мир обыкновенный: бедный, скучный, затхлый, с облезлыми стенами, мелкими страхами и большими неправдами. Люди там ещё ходят на работу, спорят о деньгах, пьют чай, ругаются, но всё это уже как будто после смерти — продолжается по привычке, без смысла и без надежды.
Сталкер — тот, кто сознательно переступает черту, за которую «нормальному человеку» путь заказан. Он совершает переход не только пространственный, но и экзистенциальный. За ленточкой перестают работать все привычные алиби: «я не знал», «меня заставили», «так сложилось», «все так живут». Зона разоблачает с жестокой прямотой.
Особую глубину сюжету придаёт принципиальная нечистота мотива. Редко кто отправляется в Зону ведомый исключительно высокой идеей. В большинстве случаев герой идёт за артефактами, за деньгами, за шансом вырваться, за иллюзией свободы или просто потому, что больше не может оставаться там, где был. Именно эта примесь корысти, отчаяния и самообмана делает сталкерский архетип живым и убедительным. Читателю куда интереснее не безупречный праведник, спускающийся в ад с миссией спасения, а обычный, внутренне противоречивый человек, который и сам до конца не понимает, за чем на самом деле идёт.
Для мужской души этот мотив особенно чувствителен. Сталкерство тут похоже на старый обряд посвящения, только испорченный, огрубевший, осовремененный. Испытание показывает, из чего человек сделан, снимет с него приличное пальто, стряхнёт слова о чести, долге и необходимости, и оставит одного, как есть, голышом на виду у простой публики.
Можно заметить, как Рэдрик Шухарт у братьев Стругацких возмужал, когда в Зоне погиб его лучший друг. Возмужание Давида, главного героя "Синички" произошло чуть ранее, ещё до вхождения в уральский Периметр, когда бандиты убивают его лучшего друга. Давид, как и Рэдрик, тоже действует жёстко: он может бросить умирающих людей у границы Периметра и рационализировать это как необходимость выживания. Зона сняла с него культурную оболочку, а новая ещё не возникла.
Зона не обещает человеку исправления. Она не школа добродетели и не монастырь. Она никому не говорит: пройдёшь через меня — станешь лучше. Человек может выйти оттуда крепче, свободнее, с более ясным взглядом. А может выйти сломанным. Зона Стругацких показывает непонятность реальности и психологию человека, оказавшегося внутри этой нестабильности, но стремящегося к счастью [3]; Периметр "Синички" не исключение из "нормального" мира, а его концентрат, поэтому излечения нет и не может быть, пока не изменится система целиком.
Даёт ли постапокалипсис чувство ясности в этом мире?
Парадокс постапокалипсиса заключается в том, что разрушенный мир нередко воспринимается читателем как более ясный и отчётливый, нежели мир сегодняшний. В повседневности всё тонет в полутенях: карьера, отношения, капитал, статус, политика, амбиции — всё это сложные, переплетённые системы, где причинно-следственные связи размыты, а виновные, если они вообще есть, надежно спрятаны за фасадами. Человек бредёт в тумане неопределённости, постоянно задаваясь вопросами, имеет ли его выбор хоть какое-то значение.
Постапокалипсис же внезапно обостряет картинку. Не обязательно опрощая её до первобытного уровня, но делая предельно резкой. Появляется опасность — конкретная, осязаемая. Появляется путь. Появляется враг. Есть ночь, которую нужно просто пережить, и спутник, которому можно или нельзя верить. Есть решение, после которого назад уже не будет.
Эта иллюзия ясности обманчива, но для литературы она необыкновенно плодотворна. Читатель получает не утешение, а структуру. Мир может быть жестоким, грязным, несправедливым до тошноты — и всё же он становится читаемым. Постапокалипсис словно говорит: да, всё рухнуло, но теперь хотя бы видно, где обрыв.
1986 год стал переломным для постапокалипсиса. Катастрофа на Чернобыльской АЭС показала, что конец мира может прийти не только через войну, но и через аварию, случай или человеческую ошибку. После Чернобыля в жанре усиливаются мотивы техногенных катастроф, заражённых зон и опасных научных объектов [1, с. 66].
Отсюда и магнетизм жанра. Мы ищем в нём не мечту о катастрофе как таковой, а мечту о проявленности. В обыденной жизни человек может десятилетиями не узнать, на что он действительно способен. В Зоне это проверяется за одну ночь. Слабость, которую в цивилизованном мире легко замаскировать иронией, работой, цинизмом или хронической усталостью, здесь мгновенно становится событием. Мир вокруг Зоны Стругацких формируется вокруг ещё привычных правил, но уже дестабилизированных: бюрократия, наука, чёрный рынок, спецслужбы, бедность, моральная двойственность. Мир вокруг Периметра "Синички" намного более распавшийся: криминальные группировки, губернаторская летающая крепость, коррупция на блокпостах, деградация государства, крипта, оружие, токсичная дрянь — арспиды.
Однако настоящая, зрелая постапокалиптика никогда не должна скатываться в подростковую фантазию «наконец-то всё стало по-настоящему». В этом спрятана главная ловушка жанра. Разрушение не освобождает человека автоматически, а лишь срывает декорации. Вместо привычной офисной скуки приходит настоящий голод. Вместо расплывчатой социальной тревоги возникает острый животный страх быть убитым. Вместо аморфной и невнятной современности, где всё тонет в полутонах и бесконечных отговорках, появляется предельно конкретная, грубая и неумолимая смерть.
Поэтому подлинно глубокая история о выживании не романтизирует катастрофу. Она честно показывает цену этой внезапной ясности. Да, в постапокалипсисе ты можешь наконец понять, кто ты такой. Но часто это знание приходит слишком поздно и стоит непомерно дорого.
Заключение
Мужчина тянется к историям о выживании не ради одного лишь арсенала, Зоны, бандитских разборок, мутантов и смертельно опасных маршрутов. Всё это — лишь внешняя, почти декоративная оболочка. Подлинная притягательность лежит глубже: в потребности увидеть человека в ситуации, где уже невозможно спрятаться за словами, масками и социальными условностями.
Жанр выживания возвращает современной литературе древнейшую функцию — испытание героя. Не декларацию морали, а проверку на излом. Не психологический автопортрет в безопасной комнате, а поступок, совершенный на краю. Не мечту о силе, а её тяжёлую, часто кровавую цену.
Именно поэтому в эпоху кризиса мужской идентичности такие сюжеты обретают особую остроту. Там, где повседневность лишила мужчин ясных обрядов инициации, постапокалипсис грубо и безжалостно создаёт их заново. Сталкерский путь — это дорога, на которую человек выходит якобы за артефактами, деньгами или свободой, а находит, прежде всего, себя. И порой это встреча оказывается не из приятных.
Хорошая история о выживании всегда больше, чем приключенческий роман. Это жёсткий, предельно честный разговор о том, что остаётся от личности, от дружбы, от совести и от самого мужества, когда мир перестаёт притворяться безопасным.
Читать "Синичку"
🔹 Автор.Тудей
🔹 Литрес
🔹 Литнет
Примечания
1) Березовская, Л. С., и С. А. Демченков. «Постапокалиптика как жанр научной/паранаучной фантастики». Вестник Омского государственного педагогического университета. Гуманитарные исследования, вып. 4 (13) (2016 г.): 64–67.
2) Чеснова, Е. Н., Ш. И. Мансурова, и А. А. Снытина. «Философия миров постапокалипсиса в современной культуре». Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л.Н. Толстого, вып. 2 (22) (2017 г.): 46–54.
3) Двойнишникова М. П., Итенберг Е. Е. Нарративный потенциал повести Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине» // Язык. Культура. Коммуникации. 2018. № 2. URL: https://journals.susu.ru/lcc/article/view/660/799.