Они проверяли старые делянки, полуобвалившиеся охотничьи навесы, заимки, о которых знал Павел. Ничего. На одной из стоянок нашли остатки кострища, но зола давно слежалась в камень под слоем снега. Возле черного лога наткнулись на носилки, сплетенные из телефонного провода, но проволока успела врасти в кору дерева. На третьем переходе Егор вытащил из-под снега кусок резины от сапога, но он крошился в руках от старости. Лес издевался. Он подкидывал следы чужого присутствия, но не давал ответов. К концу четвертого дня напряжение в группе стало невыносимым. Егор злился на Павла, подозревая, что тот водит их кругами. Павел огрызался, мрачнел еще больше и уходил вперед, не оглядываясь. Вера молчала, сжав зубы.
Дома было не легче. Ника почти перестала говорить. Она сидела у печи, механически перебирая пальцами бахрому на пледе, и смотрела на Веру пустым темным взглядом. В этом взгляде не было надежды на спасение. Ребенок ждал, когда взрослые устанут играть в поиски и вернут ее обратно в привычный ужас. В этот вечер Вера стояла в сенях, счищая снег с валенок старым веником. Руки дрожали от усталости. Ей хотелось бросить все, сказать Егору: пусть вызывает районных с собаками, пусть делают, что хотят. Она слишком стара для этого. Но стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставал деревянный столбик с зарубками, и она знала, что завтра снова наденет стылый тулуп и встанет на лыжи, потому что отступить теперь означало стать одной из тех, кто промолчал.
Семен пришел сам, потоптался на крыльце, долго отряхивал и без того чистые сапоги, пока Вера не вышла к нему с кружкой кипятка. Старик не пошел в избу, опустился на реденькую скамейку у стены, достал кисет, но курить не стал, только мял его в узловатых пальцах.
— Ты, Андреевна, воду-то не мути с Павлом, — начал он, глядя в сугроб. — Пашка дурак, браконьерит, но он девку не держал. Кишка тонка у него на такое.
— А кто держал, Сема? У кого не тонка? — Вера прислонилась к косяку. Холод тянул по ногам, но она не уходила.
Семен долго молчал. Его кадык дергался над воротом свитера.
— Я тогда, четырнадцать годков назад, на переправе старой капканы проверял. Зима дурная была, лед дышал до января.
У Веры внутри все зардело. Четырнадцать лет назад. Переправа.
— Видел я сани, Андреевна, не леспромхозовские, а Рудневы сани, прицепленные к снегоходу. И груз на них был, рогожей прикрытый, а под рогожей ноги торчали. В валенках.
— И ты промолчал. А что я скажу? Кому? Отцу Савельева? Так он сам путевки им выписывал на левый лес. Там драка была на зимнике. По пьяни или не поделили чего, я не знаю. Спрятали они тогда кого-то. А девка эта, повариха Корнилова, она с ними в тот рейс увязалась, до города доехать.
Семен поднял глаза на Веру. Глаза были старые, выцветшие, полные грязного многолетнего страха.
— А Глеб твой, — старик сглотнул, — мальчонка там же был. Он с тропы выскочил прямо на них. Я издали видел. Он крикнул что-то, а Руднев на него попер. Глебка испугался и по льду рванул к промоинам.
Вера перестала дышать. Чашка в ее руке мелко, противно задрожала.
— Он не тонул сразу, Андреевна, — прошептал Семен, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. — Он полыньей обошел. Но они за ним на снегоходе сунулись, отрезать хотели. А лед-то ломкий. Глебка в сторону дернового лога ушел.
— Почему его не искали?
Голос Веры прозвучал чужим, мертвым звуком.
— Три дня не искали. Все говорили: у друзей в районе. Потому что им время нужно было. — Семен опустил голову. — Груз тот спрятать. Девку эту, Литку, пристроить, чтоб не болтала. Они весь поселок тогда запутали. А когда участковый очухался и вас поднял, поздно было. Снег пошел.
Вера медленно поставила чашку на перила. Кипяток расплескался, обжигая пальцы, но она не почувствовала боли. Красивой разгадки не было. Глеб не раскрыл преступление, не был героем. Он был просто подростком, который после ссоры с матерью пошел короткой дорогой, увидел чужую грязь, испугался и побежал. А взрослые мужики из ее же поселка просто не дали его искать, пока заметали свои следы. И Лида с ребенком оказались в лесу по той же самой причине, как неудобный мусор, который проще запереть, чем убить в открытую. Вера отвернулась и ушла в дом, тихо, без стука прикрыв за собой дверь.
На следующий день Ника сама, без вопросов Веры, взяла карандаш и дорисовала на карте один изгиб, добавив к нему два креста. Павел посмотрел на лист и кивнул.
— Медвежий угол. Там старая просека, еще с ГУЛАГа осталась. Туда никто не суется.
Они добирались туда почти семь часов. Лес стоял плотный, угрюмый, не пропуская ветер. Когда они вышли на прогалину, изба возникла перед ними, как серый нарост на теле тайги. Она была вкопана в землю наполовину, с крошечным слепым оконцем, затянутым мутным пластиком вместо стекла. Егор толкнул дверь. Она поддалась тяжело, скребя по льду. Внутри не было разрухи. Внутри был страшный, нищий, выверенный порядок матери, пытающейся сохранить в ребенке человека. Вера перешагнула порог. Пахло печной золой, сухой травой и застоявшимся человеческим духом. В углу — нары, застеленные старыми куртками. Рядом с печью — ряд самодельных крючков. На них висела одежда. Вера подошла ближе. Одежда была сшита из разных кусков, из рукавов от взрослых ватников, из кусков брезента, сшитых суровой ниткой в несколько рядов. Вещи висели по росту — от крошечной безрукавки до той самой байковой рубашки. Лида не выбрасывала ничего. Она перешивала старое, увеличивая размер год за годом.
На грубо сколоченном столе лежали тетрадные листы. Вера взяла один. Бумага была пожелтевшей, отсыревшей. На ней кривыми, дрожащими печатными буквами было выведено: «Дом. Мама. Лес. Дорого». Линии для букв Лида чертила сама, продавливая бумагу линейкой или щепкой. Рядом лежали обрезки карандашей, сточенные до того состояния, когда их уже невозможно удержать пальцами. Она учила ее читать и писать. Здесь, в темноте, при свете лучины или керосиновой коптилки. Вера провела рукой по столешнице. На краю лежала игрушка, фигурка, грубо вырезанная из сухой кости.
Егор стоял у печи.
— Вера Андреевна! — тихо позвал он.
Вера подошла. На полу, между нарами и железным боком печи, доски были чисто выскоблены ножом. Но темное, бурое пятно въелось глубоко в древесину. Это была не грязь. Его пытались отмыть, оттереть золой, но кровь ушла в поры дерева. На самой печи, на остром металлическом углу, запеклась ржавая корка, к которой прилип длинный седой волос. Здесь была борьба. И она была совсем недавно. Мать не просто пряталась. Судя по узлам у двери, по собранной в мешочек соли, по запасным вещам, которые лежали свернутыми у порога, она готовила выход. Она ждала зимы, когда болота замерзнут. Собрала все силы и попыталась увезти дочь. Но тот, кто держал их здесь, пришел раньше. Вера опустилась на нары, где десятилетия спали двое, согревая друг друга в промерзшем срубе. Отвращение к себе, к поселку, ко всему их тихому миру поднялось к горлу кислой тошнотой.
— Смотрите! — голос Павла раздался с улицы. Он звучал необычно громко, почти с надеждой.
Вера выскочила из избы. Павел стоял у стены зимовья под навесом для дров. В снегу виднелись свежие, незанесенные метелью углубления.
— Зола на улице свежая, рыба вон, обглоданная, кости не промерзли еще до конца, — Павел быстро говорил, указывая рукавицей. — А следы отходят за угол, маленькие и одни побольше. Метель их прикрыла, но наст продавлен.
— Вера Андреевна, они могли уйти обе. Та кровь... Может, он ее ударил, но она могла уйти живой, скрылась где-то на ближнем кордоне, а малую отправила вперед, чтобы запутать.
Вера почувствовала, как внутри дрогнула струна. Живая. Если она жива, значит, этот ад можно хоть как-то искупить. Значит, можно найти, обогреть, вытащить.
— Куда след идет? — резко спросил Егор, сбрасывая с плеча ружье.
— К оврагу, там бурелом, прятаться легко.
Они пошли по вмятинам в снегу. След действительно был двойной, но читался плохо. Вера шла за Павлом, дыша открытым ртом, не чувствуя холода. Надежда толкала ее в спину. Они спустились в овраг. Лес здесь был завален мертвыми стволами, переплетенными корнями. Павел вдруг остановился. Вера налетела на него сзади. След здесь расходился. Маленькие шаги устремлялись резко вверх по склону, проваливаясь в глубокий снег. Ребенок бежал, падал, полз. А вторые следы — это были не шаги. Снег был взрыт широкой, неровной полосой. Что-то тяжелое волокли по насту.
Егор молча шагнул вперед, туда, где за вывороченным пнем снег просел и подтаял, образовав ледяную корку. Он разгреб снег стволом ружья. На поверхность вылез край серого пухового платка, намертво вмёрзшего в кровавый лед. Дальше под ветками елового лапника, небрежно набросанными сверху, угадывался бесформенный холм. Надежда оборвалась с тошным хрустом. Лида не скрывалась на ближнем кордоне. Ее попытка побега закончилась здесь, в ста метрах от десятилетней тюрьмы. Смерть была недавней, жестокой и грязной. Тот, кто ее убил, не успел догнать Нику из-за начавшейся метели. Вера стояла над заледенелым платком. Она не плакала. У нее не осталось слез еще с той зимы, когда она ждала Глеба. Вместо горя пришла кристальная режущая ясность. Тот, кто это сделал, знал, что метель укроет следы. И он был уверен, что даже если девочка выйдет к людям, никто в поселке не станет копать глубоко.
Они вернулись в поселок уже затемно. Вера едва приставляла ноги, опираясь на лыжную палку. У ее калитки стояла темная «Нива». Из машины вышел Аркадий Мельник, владелец единственной местной лесопилки, человек, через которого в поселке решались почти все денежные и дровяные дела. Он был в распахнутой дубленке, курил, выпуская густой дым в морозный воздух. Рядом топтались еще несколько мужиков.
— Ну что, следователи, нагулялись? — голос Аркадия был ровным, но в нем слышалось тяжелое раздражение.
Егор остановился, поправляя ремень ружья.
— Тебе чего, Аркадий?
— Мне ничего. А вот вам пора тормозить. — Мельник бросил окурок в снег и растер сапогом. — Весь поселок на ушах. Бабы болтают, что вы там трупы десятками находите. Девчонку вытащили. Молодцы. Герои. Завтра вызывай из района опеку. Пусть забирают. И закрывайте этот цирк.
— Мы Лиду нашли, — сухо сказала Вера. — Мертвую. Убитую. В лесу зимовье обжитое. Ее там десять лет держали.
Мужики за спиной Мельника переглянулись. Повисла тяжелая пауза.
— И что? — Мельник сунул руки в карманы. — Кому ты сейчас что докажешь? Вера Андреевна, я тебя уважаю, но ты не дури. Сейчас районные наедут. Следаки, прокуратура. Они весь поселок перетряхнут. Лесопилку станут проверять, у кого путевки левые, кто где охотится. Мужики без работы останутся. Жить на что будем?
— То есть пусть убийца среди нас ходит. Ради лесопилки? — Егор шагнул к Аркадию.
Мельник не отступил.
— А ты, Егорка, голос не повышай. Твой папаша покойный в той истории по уши был. Ты думаешь, следователи не поднимут, чья подпись на закрытии того старого дела стоит? Чья техника тогда по лесу ходила? Ты свою же мать по миру пустишь, если пенсию отцовскую заберут.
Егор побледнел, скулы его сжались. Мельник бил точно в цель. Поселок защищался. Он защищался не из любви к убийце, а из страха за свой хрупкий, полузаконный устоявшийся быт. Никому не нужна была правда, которая сломает их жизнь. Легче было списать все на заблудшую повариху и неизвестного маньяка, чем признать, что они годами ездили мимо того леса и не задавали вопросов.
— Мы не успокоимся, Аркаша. — Голос Веры прозвучал тихо, но заставил всех замолчать. — И ты это знаешь.
— Я вас предупредил, не раздувайте.
Мельник развернулся и сел в машину. Мужики молча разошлись в темноту. Вера толкнула калитку. Войдя в дом, она увидела Нику. Девочка сидела на полу у печи, сжимая в руках стеклянную банку с солью и смотрела на дверь. Она слышала голоса на улице, и в ее глазах Вера прочитала то, что уже знала сама. Лес кончился, а опасность нет.
Снег пошел косо, жесткой сухой крупой, которая сразу начала сечь лицо. Поземка закручивалась змеями по насту, стирая старые следы, сглаживая неровности. Лес перестал быть неподвижным. Он гудел. Они шли проверять последнюю отметку на разорванной карте Ники, ответвление в логово, куда уходили продавленные полозьями следы. Павел снова шел первым, но теперь шел медленнее. Егор дышал тяжело, с хрипом, его широкие лыжи то и дело вязли в переметах. Вере казалось, что у нее больше нет коленей. Суставы стерлись, превратились в тупую, пульсирующую боль, отдающую в поясницу при каждом шаге. Она переставляла ноги только на упрямстве, на голом мышечном автоматизме.
Ника шла между ней и Павлом. Девочка была одета в запасной ватник Егора, подпоясанная веревкой, но ее маленькое тело тонуло в глубоком снегу даже на охотничьих камусах, которые Павел подрезал под ее рост. Она была их проводником, но этот проводник ломался. Травмированная память Ники давала сбои. Лес, который она знала с детства, теперь сбивал ее с толку и пытался ее убить. Девочка путала годы. Несколько раз она сворачивала в бурелом, уверенная, что там есть обход, но упиралась в глухую стену вывернутых корней. Дерево, которое она помнила, упало несколько зим назад. Она останавливалась, начинала мелко дрожать, оглядываясь по сторонам диким, пустым взглядом. В такие моменты Вера не гладила ее по голове и не шептала успокаивающих слов. Слова здесь замерзали и теряли смысл. Вера подходила, жестко брала Нику за плечо, сжимая толстый ватник, дергала на себя.
— Смотри на меня!
Девочка вскидывала глаза.
— Не крутись, ищи метку!
И Ника, послушная этому сухому, требовательному тону, в котором не было жалости, а была только необходимость выжить, снова находила направление. Их связь держалась на этой грубой телесной спайке, на темпе шага, на вдохе и выдохе. Когда они спустились в низину, снег стал рыхлым. Наст здесь не держал. Павел сделал шаг, другой, и вдруг Ника издала странный горловой звук. Она рванулась назад, ударив Веру в грудь обеими руками, сбивая ее с ритма.
— Стой! — закричала девочка, падая на колени. — Дышит! Там дышит!
Павел замер, балансируя на одной лыже. Он медленно опустил палку перед собой. Наконечник не встретил сопротивления, с тихим шелестом уйдя в белую кашу. Под тонкой невидимой глазу коркой снега была черная, незамерзающая торфяная жижа, растопленная подземным ключом. Если бы Павел сделал еще полшага, он ушел бы под лед с тяжелым рюкзаком и ружьем, и вытащить его они бы не смогли. Девочка сидела на снегу, обхватив голову руками, и раскачивалась. Она помнила не рельеф, а напоминала животный ужас этого места.
— В обход, — глухо сказал Павел, пятясь назад, след в след. Его лицо посерело. — Направо забираем.
Они потеряли на крюк больше часа. Когда сквозь метель проступили очертания длинного, приземистого строения, старого ремонтного навеса лесозаготовителей, небо уже начало сливаться с тайгой в одну черную, глухую массу. Он не прятался и не ждал их с ружьем наперевес. Михаил Руднев возился у припаркованного под навесом снегохода, пытаясь на морозе перетянуть порвавшийся ремень вариатора. Он был одет в тот самый тяжелый, засаленный овчинный тулуп с грубыми налокотниками. Увидев выходящих из метели людей, он не бросился бежать. Он выпрямился, бросил ключ в сани, опустив облако пара. В нем не было ничего демонического, обычный мужик, каких в поселке были десятки. Усталый, злой, провонявший бензином и дымом.
Егор вскинул ружье.
— Руки на капот, Миша, быстро!
Руднев криво, недобро усмехнулся.
— Опусти пугач, Савельев, не в тире!
Он шагнул в сторону, к саням, и это движение стало спусковым крючком. Павел рванулся вперед с молчаливой тяжелой яростью. Руднев успел выхватить из волокуш тяжелую железную пешню, взмахнул ей, но Павел ударил его всем телом, сбивая с ног. Они покатились по утоптанному, перемешанному с мазутом снегу. Драка была короткой, некрасивой и вязкой. Руднев бил тяжело, наотмашь. Егор бросил ружье, прыгнул сверху, придавливая его к земле. Хрустнуло. Руднев заорал, выгибаясь, и обмяк, схватившись за вывернутую под неестественным углом ногу. Павел тяжело поднялся, выплевывая кровь из разбитой губы. Руднев хрипел на снегу, скаля зубы от боли.
Вера подошла ближе, заслоняя собой Нику. Девочка стояла не шелохнувшись. Ее глаза были прикованы к лежащему мужику в тулупе.
— Что смотришь? — выплюнул Руднев, глядя на Веру снизу вверх. — Думаете, спасители?
— Мы Лиду нашли, — сухо сказала Вера.
— И что? Сама виновата, — заорал он, срываясь на визг, в котором смешались боль и глухое самооправдание. — Куда она поперлась в зиму? Я ей говорил, сиди, я все возил, соль, крупу, тушенку. Без меня бы они там сдохли в первую же зиму, поняла? Я из-под себя отрывал, чтоб их кормить.
— Кормить? — Егор пнул снег рядом с его лицом. — Ты ее там в рабстве держал. Десять лет.
— А кому она была нужна? — Руднев попытался приподняться, но со стоном упал обратно. — Она смерть на зимнике видела. Если б она рот открыла, нас бы всех тогда закрыли, и твоего батю Савельева в первую очередь. Я грязную работу за весь поселок делал, спрятал ее, чтоб мужикам жизнь не ломать. А потом девка родилась. И куда ее? К людям? Длитку бы посадили, а малую в интернат сдали. Я их спасал.
Слушать это было страшнее, чем видеть кровь. Руднев не считал себя палачом. В своей изломанной, изуродованной лесом и безнаказанностью логике он был их кормильцем. Он приносил им жизнь в обмен на полную животную покорность.
— Она попыталась уйти, — жестко сказала Вера. — Ты ее убил.
— Она дураком меня выставить хотела, — огрызнулся он, тяжело дыша. — Собиралась за моей спиной. Я пришел, а они в дверях. Я ее в избу толкал, чтоб не дурила. Она сама головой о печку приложилась. Сама! А потом это... — Он кивнул на Нику. — В окно сиганула.
Вера смотрела на него, и внутри у нее росла холодная, абсолютная пустота. Он не раскаивался. Он просто злился, что его удобная, выстроенная годами система контроля рухнула из-за бабьей дурости. И больше всего он был уверен, что поселок должен быть ему благодарен. Метель усиливалась. Ветер завывал в щелях навеса. Температура стремительно падала. У Руднева был сломан голеностоп, кость выпирала под штаниной бугром. Идти он не мог. Павел подошел к Вере.
— Мы его не дотащим, Андреевна, — тихо сказал он, чтобы не слышал Егор. — На снегоходе ремень порван. Не починить на таком морозе. Если положим его в волокуши, сами потянем, ляжем все в пяти километрах. Снег пухляк. Оставим его здесь.
Вера посмотрела на лежащего Руднева. Он тяжело дышал, закрыв глаза. Его лицо уже начало покрываться бледными пятнами обморожения. Оставить его было бы так легко, так естественно для этих мест. Сказать себе, что тайга все рассудит, тайга накажет. Прийти в поселок, сказать, что не нашли, или что он замерз сам, пытаясь убежать. Это решило бы все проблемы. Не было бы суда, не было бы позора, не было бы ворошения старых бумаг, которые так берег Егор. Мельник был бы доволен, поселок выдохнул бы. Снова сработало бы правило «Не вмешивайся, само сгниет». Вера посмотрела на Нику. Девочка смотрела на Руднева тем же пустым, не мигающим взглядом. Она ждала, что сейчас смерть просто станет частью их дороги, как всегда. Вера почувствовала, как к горлу подкатывает желчь. Если они оставят его здесь, они поступят в точности так же, как те мужики четырнадцать лет назад. Они выберут удобную тишину.
— Грузите его в волокуши, — ровно сказала Вера.
— Ты в своем уме? — Павел шагнул к ней. — Помрем вместе с ним!
— Грузите! Впряжемся втроем!
Егор, молчавший все это время, подошел к саням.
— Давай, Паша, берем!
Они тащили его сквозь черную ревущую тайгу. Это был не подвиг, это была пытка. Волокнистые веревки врезались в плечи. Каждый шаг сквозь сугробы давался с хрипом. Руднев на санях сначала стонал, потом начал бредить от боли и переохлаждения. Он то матерился, то плакал, то звал кого-то из старых артельских мужиков. На середине пути, когда они остановились на три минуты, чтобы просто глотнуть воздуха, Вера упала на колени у саней. Снег залепил ей лицо. Она наклонилась к самому лицу Руднева.
— Тот день, — прохрипела она, — когда вы прятали труп на переправе. Глеб, что вы с ним сделали?
Руднев приоткрыл мутные глаза. Его губы были синими, в трещинах запеклась кровь. Он не сразу понял, о ком она, а потом криво усмехнулся, обнажив зубы.
— Лапин, твой пацан, дурак мелкий, выскочил из кустов прямо на сани. Тент откинут был, увидел.
Руднев закашлялся, сплевывая на снег.
— Мы его не трогали, Андреевна, клянусь, пальцем не тронули. Я только крикнул, шагнул к нему. Он по льду рванул, в сторону промоин.
— Почему не вытащили? — Вера схватила его за ворот тулупа. — Почему вы его не искали?
— А как? — Руднев закрыл глаза. Его голос стал тихим, почти детским. — Нам тело грузить надо было. Если б участкового подняли ночью, нас бы с грузом взяли. Нам просто час нужен был. Один час. Мы сказали Савельеву-старшему, чтоб до утра потянул с поисками. Пацан бы и так сам в лесу помер. Зима дурная была.
Вера разжала пальцы. Воротник тулупа глухо шлепнулся на лед. Не было никакого демонического убийцы ее сына. Была суета, страх за собственную шкуру и решение, что час времени, нужный для того, чтобы спрятать одно мертвое тело, важнее жизни живого подростка, который побежал не в ту сторону. Поселок знал, что они задерживают поиски. Поселок согласился подождать до утра.
Вера поднялась на ноги. Внутри ничего не оборвалось, просто то место, где много лет болела неизвестность, заполнилось тяжелым стылым бетоном.
— Пошли, — сказала она Егору и Павлу, вдевая руки в лямки. — Вытягиваем его.
Она тащила эти сани не для того, чтобы Руднев жил. Она тащила их, чтобы никто в поселке больше никогда не смел сказать ей, что все было случайностью. В поселок они вошли под утро, когда мороз достиг своего глухого безветренного пика. Заиндевевшие, еле живые, похожие на теней. Возле фельдшерского пункта их ждали. Свет в окнах горел, на улице топтались люди. Никто не бросился к ним с криками радости. Мужики молча помогли втащить санки с бессознательным, обмороженным Рудневым в коридор. Егор снял ружье. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его лицо обветрилось до черноты. Он посмотрел на Аркадия Мельника, который стоял в стороне, поджав губы.
— Я сейчас иду в опорный пункт, — громко, так, чтобы слышали все, сказал Егор. — Вызываю районную опергруппу и пишу рапорт обо всем. И о Лиде, и о нелегальных делянках. И о том, кто ставил подписи на закрытие старого дела.
Он знал, что это значит. Он ломал память о собственном отце. Он уничтожал свою жизнь в этом поселке. Мужики отводили глаза, кто-то глухо матерился. Но никто не сказал ему ни слова поперек. Тамара вынесла из процедурной нашатырь и шприцы. Проходя мимо Веры, она тихо, не глядя в глаза, произнесла:
— Я все следователю расскажу, и про роды, и про лекарства.
Спустя три часа машина скорой помощи увезла Руднева в район с ампутированными пальцами, живого, готового для следствия. Следом выехали машины прокуратуры.
Привычная, уютная ложь поселка начала расползаться по швам с мерзким треском. Начались допросы, очные ставки, всплыли старые маршруты, квитанции, цепочки передачи соли и керосина. Оказалось, что виноват не один человек. Виноваты были почти все своим удобным, вовремя отвернувшимся взглядом.
Вера сидела за столом в своей избе. В доме было тепло, но холод, казалось, въелся в ее собственные кости навсегда. Опека пока оставила Нику у нее, до выяснения всех обстоятельств и поиска возможных родственников в другом регионе. Девочка сидела на полу у печи. Она не стала вдруг нормальным, улыбчивым ребенком. Она по-прежнему прятала куски хлеба под подушку. Она вздрагивала, когда за окном лаяла собака или скрипели шаги. Она не умела играть.
Между ней и Верой не было тепла. Была только тихая, суровая связка двух людей, выживших после крушения. Вера смотрела на нее. Ника нашла свой обрывок карандаша и чистый лист бумаги. Она сидела, поджав ноги, и рисовала.
Вера приподнялась, чтобы увидеть. Ника нарисовала дом: квадрат, треугольную крышу, трубу с завитком дыма. В этом доме не было деталей, не было окон, но он прочно стоял по центру листа. А потом девочка перехватила карандаш тем своим жестким, недетским хватом в кулаке и от порога нарисованного дома начала вести линию вниз, в угол листа, в темноту.
Она давила на грифель с такой силой, что бумага прогибалась. Она утолщала эту линию, проводила по ней раз за разом, черным, густым слоем, словно боялась, что дорога исчезнет. Она написала рядом кривыми, прыгающими печатными буквами одно слово. Короткое. Затем отложила карандаш и посмотрела в окно.
Там за стеклом начиналась ночь, и тайга стояла на своем месте, черная, глухая, никуда не девшаяся. Дорога из леса к людям была пройдена, но Вера знала, и ребенок знал: эта дорога уже никогда не будет короткой.