Путешествие из Петербурга... в оренбургские степи
Башкирская тема нашла отражение в произведениях Пушкина “история Пугачева” и “Капитанская дочка”. Созданию этих произведений предшествовала огромная подготовительная работа, прежде всего — изучение всех доступных печатных источников о пугачевщине и ознакомление с архивными и рукописными материалами по теме, а затем поездка в Заволжье и Оренбуржье — места, связанные с пугачевщиной. Башкирия же в ту пору входила в состав обширной Оренбургской губернии.
Увлеченно изучая отечественную историю, Пушкин особо интересовался наиболее “беспокойными” ее периодами, отмеченными бурным движением народных масс. Еще в 1824 году его внимание привлек образ Пугачева. Поэт интересовался жизнью “Емельки Пугачева”, как и жизнью “Стеньки Разина”. В 1827 году шеф жандармов Бенкендорф “разъяснил Пушкину, что “церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева”. Но поэт продолжал лелеять мысль о художественном воплощении пленявших его образов. Он собрал песни о них и уже в самом начале 30-х годов намечал в герои нового исторического романа Пугачева. В одной из его тетрадей 31 января 1833 года появляется план исторической повести о Шванвиче, из которой в последствии выросла “Капитанская дочка”. Согласно одной из новейших гипотез план был “набросан не позднее августа 1832 года, может быть, и ранее”. Михаил Александрович Шванвич — личность историческая. Сын петербургского гвардейского офицера, крестник императрицы Елизаветы Петровны, он в чине подпоручика попал 8 ноября 1773 года в плен к пугачевцам, доставлен был в Берды, где присягнул мужицкому царю и в течение нескольких месяцев состоял в его штабе в должности переводчика. Арестованный после разгрома Пугачева под Татищевой Шванвич был по суду лишен чинов и дворянства и сослан в Туруханский край, где и умер, не дождавшись амнистии. Выросший из случайного рассказа о Шванвиче, услышанного от генерала Н. С. Свечина, этот план исторического произведения надолго пленил творческое воображение поэта.
Новый замысел историко-социального романа начал воплощаться в жизнь в феврале 1833 года: шестым февраля пометил Пушкин “конец” Дубровского, а на следующий день уже ходатайствовал о предоставлении ему для изучения “Следственного дела” о своем новом герое — Пугачеве, организаторе и вожде крестьянского восстания.
Военный министр А. И. Чернышев, к которому обратился Пушкин с просьбой о преставлении ему доступа к “Следственному делу о Пугачеве”, не смог полностью удовлетворить поэта: этого дела не оказалось в фондах военного министерства (оно было запечатано в Государственном архиве и не подлежало вскрытию без личного указания царя). Тем не менее, в распоряжение Пушкина с 25 февраля 1833 года стали поступать из архивов военной коллегии сотни документов секретной переписки о восстании 1773 — 1775 годов и о действиях военных и гражданских властей по его ликвидации. Знакомство с этим исключительным по своей политической значимости материалом так заинтересовало Пушкина, что заставило отложить на некоторое время задуманный роман. Вместо него в бумагах поэта появились наброски первых глав исторической монографии о Пугачеве.
Параллельно с изучением архивных материалов Пушкин внимательно знакомился со всеми доступными русскими и западноевропейскими печатными источниками как о самом Пугачеве, так и о том крае, где пылал “мятеж”. Не говоря уже о таких капитальных общеисторических, статистико-экономических трудах, как “Топография Оренбургская” (1762) П. И. Рычкова, “Историческое и статистическое обозрение уральских казаков” (1823) и “Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей” (1832) и А. И. Левшина, Пушкин внимательно вчитывался и в разного рода документальные и мемуарные публикации типа очерка Д. Зиновьева “Михельсон в бывшем в Казани возмущении” (1807) и “Записок о жизни и службе А. И. Бибикова” (1817).
Глазами пытливого исследователя он перечитал многие русские и зарубежные работы о России второй половины 18 столетия. Писатель не пренебрегал также явно официозной, реакционно-дворянской историографией. Он читал даже такие дискредитирующие Пугачева издания, как “Обозрение царствования и свойств Екатерины Великия” (1832) П. Сумарокова, “История Донского войска” (1834) В. Броневского и тому подобную литературу.
Пушкин прочитал даже “глупый” и “ничтожный”, по словам самого поэта, антипугачевский французский роман, созданный в год казни пугачевцев и вышедший в начале 19 века в переводе на русский язык под названием “Ложный Петр III, или Жизнь, характер и злодеяния бунтовщика Емельки Пугачева”. Роман этот оказался полезным Пушкину благодаря тому, что в приложении к нему была перепечатана правительственная информация 1775 года об умертвленных пугачевцами помещиках, чиновниках, купцах и “прочих званий людях”. Этот длинный перечень жертв народного гнева, полностью воспроизведенный Пушкиным в примечаниях к восьмой главе “Истории Пугачева”, звучал в год выхода книги скорее грозным предостережением правящему классу, чем обличением “злодейств самозванца” (хотя последнее тоже было важно): в начале 30-х годов заметно усилились крестьянские “холерные бунты” и солдатские восстания, и в аспекте этих событий исторические уроки пугачевщины получали необычайно острый политический смысл.
Работа над “Историей Пугачева” продвигалась быстрыми темпами. Судя по отметкам в рукописях, Пушкин приступил к первой главе своего труда 25 марта 1833 года, а 22 мая того же года черновая редакция произведения была уже написана. Разумеется, это был лишь краткий полуконспективный общий очерк, который затем не раз существенно перестраивался и дополнялся. На первой стадии работы поэт еще не располагал документальными, мемуарными и фольклорными материалами, идущими из лагеря Пугачева, не был он также знаком с конкретными условиями хозяйственного и политического быта казачества и кочевого населения губерний, охваченных пожаром восстания. Для восполнения этого пробела Пушкин задумал поездку в Казань, Оренбург и Уральск. Приурочив ее к осени 1833 года, летние месяцы поэт посвятил окончанию сбора материалов о пугачевщине уже не в государственных, а в частных петербургских и московских архивах. Значительную помощь в обогащении начальной редакции “Истории Пугачева” оказала, в частности, рукописная хроника “Осада Оренбурга” П. И. Рычкова, очевидца и первого историка интересовавших Пушкина событий. Эта хроника была полностью опубликована в приложениях к “Истории Пугачева”.
Пушкин широко использовал также материалы писателей-современников, которых хорошо знал лично. В частности, он записал рассказы И. А. Крылова об осаде Яицкого городка (они почти полностью перешли в 4-ю главу “Истории Пугачева”); ознакомился с мемуарами И. И. Дмитриева (эти материалы пригодились для воссоздания картины казни Пугачева в 8-й главе). Кроме того, Пушкин законспектировал и устные рассказы И. И. Дмитриева, посвященные усмирителям восстания.
Важным подспорьем в определении собственной позиции к “русскому бунту” явилась для Пушкина книга А. Н. Радищева “Путешествие из Петербурга в Москву”. Причем ему удалось заполучить, по свидетельству самого поэта, тот самый редчайший экземпляр, который в 1790 году “был в тайной канцелярии”. Разумеется, документального материала для “Истории Пугачева” книга Радищева дать не могла, но в ней исключительно остро были поставлены социально-политические и философско-исторические проблемы, нарисована такая ужасная картина народных бедствий и общественно-экономического положения Российской империи последней трети 18 столетия, что ее значение для автора монографии и романа о пугачевщине трудно переоценить.
* * *
Пытливого и требовательного к себе Пушкина не удовлетворило изучение только печатных источников официальных и архивных документов и, получив 7 августа 1833 года разрешение на поездку (поэт в то время находился под секретным политическим надзором), через 10 дней он выехал из Петербурга в Казань, Оренбург, Уральск.
Проехав по тем временам довольно быстро Москву и Нижний Новгород, поэт несколько дней пробыл в Казани. Оттуда ненадолго выезжал в Симбирск. Затем через города Красный Яр и Бузулук поехал в Оренбург.
Утром 18 сентября у Маячной горы Пушкин переправился через Урал и, не доехав около одной версты до Сакмарских ворот, ведущих в Оренбург, остановился на пригородной даче генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского (1795-1857), с которым поэт был на “ты”: знал его еще по Петербургу. Позднее на месте этой дачи был построен архиерейский дом. Здание это сохранилось до наших дней, ныне на нем установлена мемориальная доска в память пребывания здесь Пушкина.
Путешествие из Петербурга в Оренбург поэт совершил ровно за месяц. Прибыл он в Оренбург в день своеобразного юбилея — 60-летия со дня начала восстания. (Приняв имя убитого царя Петра III, 17 сентября 1773 года объявился Пугачев, а 18 сентября началось восстание на Яике). По утверждению историка А. Н. Усманова, “это было не случайным совпадением: очень быстро мчался поэт в Оренбург”.
Оренбург в то время был военно-административным центром восточной окраины России. Здесь можно было встретить представителей различных “племен, наречий, состояний”, в том числе башкир и казаков. Чиновником особых поручений при Оренбургском генерал-губернаторе с мая 1833 года состоял военный врач, доктор медицины В. И. Даль, прославившийся впоследствии как составитель “Толкового словаря живого великорусского языка”. Этот главный труд своей жизни он, кстати сказать, предпринял по совету Пушкина, с которым познакомился еще в Петербурге: подарил великому поэту свою книгу, вышедшую в 1832 году под названием “Русские сказки Казака Луганского (Пяток первый)”. Их сблизил интерес к народному творчеству и живому народному языку.
Пушкин приехал в Оренбург, по словам Даля, “нежданный и негаданный”. Именно в день приезда поэта, 18 сентября, Даль вернулся из продолжительной поездки по Оренбургскому краю, проехав более 2500 верст, поразившись его беспредельным просторам. Даль оказался отличным спутником в поездках Пушкина по Оренбуржью. Его обширные сведения по истории и этнографии края, несомненно, были полезны поэту, который внимательно слушал подробные, интересные рассказы о быте уральских казаков, об особенностях жизни башкир и казахов.
Общительный и любознательный Пушкин во время своей непродолжительной, напряженной поездки в поисках “живых” материалов о пугачевщине был исключительно сдержан и деловит: встречался и беседовал лишь с небольшим кругом людей. Одним из них был в Оренбурге Константин Демьянович Артюхов, умный и веселый собеседник. Личность весьма незаурядная, директор Неплюевского военного училища, инженер-капитан Артюхов происходил из поместных дворян Стерлитамакского уезда. Поэт приехал к нему без предупреждения, обращались они друг с другом на “ты”. Единственную возможность знакомства с Пушкиным Артюхова дореволюционный оренбургский краевед Д. Н. Соколов усматривает в окончании последним курса в Военно-инженерном училище в 1817 году: это совпало с годом окончания Пушкиным лицея. “Знакомство могло состояться, — пишет Д. Н. Соколов, — в каком-нибудь ресторане, на пирушках по поводу окончания курса тем и другим; отсюда и фамильярность отношений”. Новейший исследователь Л. А. Черейский, автор капитального труда “Пушкин и его окружение”, не подтверждает предположения о более раннем знакомстве Пушкина с Артюховым в Петербурге.
При бездождье в ту осень дорога была очень пыльная, и Пушкин охотно принял предложение Артюхова помыться в бане. Поэт увлекся яркими рассказами Артюхова, страстного охотника и забавного собеседника. Особенно запомнилось ему красочное описание мужественной смерти благородного вальдшнепа. Спустя год Пушкин послал Артюхову через Даля экземпляр “Истории Пугачевского бунта” с надписью: “Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валленштейном”.
Пребывание Пушкина в Оренбурге, как и многое другое, связанное с именем великого поэта, еще до революции обросло, к сожалению, домыслами и легендами. Так, в довольно содержательной в целом книге Н. Н. Модестова “Владимир Иванович Даль в Оренбурге” (1913) уверенно говорится: Вместе с Пушкиным и губернскою чиновною знатью Даль однажды совершил увеселительную поездку на охоту к известному во всем крае владельцу-барину, жившему под угорьем Урала, в самой Башкирии, в Ташлах. Эту поездку на охоту в имение Тимашева — село Ташлы — Даль со свойственным ему искусством и юмором описал в своем рассказе “Охота на волков”.
Здесь, по крайне мере, две неточности: Пушкин не ездил на охоту, а Даль, естественно, не писал об этом. Показательно, что на оплошности действительного члена Оренбургской Ученой Архивной комиссии священника Николая Модестова вскоре же обратили внимание оренбургские краеведы. Так, уже упомянутый выше Д. Н. Соколов в своей интересной работе “Пушкин в Оренбурге” (1916), в частности, отмечал, что на “недоразумении основал отец Модестов свое сообщение, будто бы Пушкин во время пребывания в Оренбурге ездил в село Ташлы на охоту к одному помещику. В рассказе Даля “Охота на волков” (на который ссылается названый автор) об участии в ней Пушкина не сказано ни слова. Село Ташлы от Оренбурга в 110 верстах, и Пушкин за свое пребывание в Оренбурге не мог бы поспеть съездить туда и обратно на охоту, если бы даже вздумал это сделать”.
Неполных два дня пребывания поэта в Оренбурге были насыщены до предела. Вместе с Далем он внимательно осмотрел достопримечательные места Оренбурга — остатки старых укреплений, зауральскую рощу, предместье Форштадт, выжженное некогда по распоряжению оренбургского коменданта Рейнсдорпа, Георгиевскую церковь, с паперти и колокольни которой Пугачев вел артиллерийский обстрел крепости. Знакомился поэт с архивными материалами. По предположению новейшего исследователя Р. В. Овчинникова, “занятия Пушкина в Оренбургском архиве ограничились, очевидно, беглым просмотром “пугачевских” книг. Наиболее ценные документы Оренбургского архива дублировали материалы Военный коллегии (в частности, “Журнал Рейнсдорпа”), изученные и законспектированные Пушкиным в Петербурге еще до поездки в Оренбург. Некоторые материалы, освещающие частные подробности борьбы с повстанческим движением, не могли заинтересовать. Не исключено и то, что при спешном просмотре дел мимо внимания поэта могли пройти и более интересные источники. Кратковременность пребывания в Оренбурге не позволила Пушкину более внимательно изучать местный архив и извлечь из него некоторые ценные документы, которые он мог бы, наряду с рассказами очевидцев и местными фольклорными материалами, использовать при доработке “Истории Пугачева”.
В Оренбурге Пушкин жил у Перовского. Вечер 18 сентября также провел у него. Утром следующего дня написал письмо жене. “Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дни три — и отправляюсь в деревню через Саратов и Пензу. Что женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж — то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит — я и в коляске сочиняю, что же будет в постели?” В последних полушутливых строчках речь идет о творческом вдохновении, охватившем поэта в беспредельных оренбургских степях (известно, что он любил писать в постели). Некоторые ученые предполагают (в частности, Н. Е. Прянишников), что “параллельно с романом о Пугачеве в творческом воображении поэта зачиналась тогда и гениальная поэма о петербургском наводнении (“Медный всадник”). Написанная осенью 1833 года в Болдине, поэма эта явилась результатом размышлений Пушкина об историческом значении реформ Петра для развития России, для судеб населяющих ее народов, отдельных простых людей. К тому времени поэт хорошо знал, что именно ужесточение колонизации Башкирии в эпоху Петра I явилось причиной беспрерывных башкирских восстаний в 18 веке. Во всяком случае, в поэме показаны исторически закономерные противоречия жизни России во всей их наготе….
Утром того же дня (19 сентября) Даль приехал за Пушкиным к Перовскому. Затем они лишь ненадолго заехали в город, захватили с собой К. Д. Артюхова и выехали в Берды. Поэт пожелал посмотреть это казачье селение под Оренбургом, где во время осады города Пугачев имел резиденцию.
День выдался теплый и ясный. Дорогой шел оживленный разговор, преимущественно на литературные темы. “По пути в Берды Пушкин рассказал мне, — вспоминает Даль, — чем он занят теперь, что еще намерен и надеется сделать…” Спутники рассказывали Пушкину о местном крае, о его достопримечательностях, о Пугачеве. В частности, Даль поведал Пушкину анекдот о том, как Пугачев, взяв Берды, вошел в полную народу церковь, прошел прямо в алтарь и сел на престол со словами: “Как я давно не сидел на престоле!”. Пушкин “много хохотал”, по словам Даля, над грубой оплошностью Пугачева: “В мужицком невежестве своем он воображал, что престол церковный есть царское седалище”.
Бердская слобода во время осады Оренбурга была центром повстанческой армии, насчитывавшей 25 тысяч человек, недаром пугачевцы называли ее Москвою. У обрыва над рекой Сакмарой в 1833 году еще сохранился “дворец” Пугачева, “золотые” палаты, то есть обитая “медной латунью” изба. Приехав в слободу, Пушкин в сопровождении Даля и Артюхова прошел сначала в дом бердинского атамана сотника И. В. Гребенщикова, которому заранее было сообщено о предстоящем визите поэта.
Самой интересной для Пушкина была беседа со старухой казачкой Бунтовой. “В деревне Берды, где Пугачев простоял шесть месяцев имел я une donne fortune (удачу — франц.) — нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год”, — писал об этой встрече Пушкин жене.
Казачка Ирина Афанасьева Бунтова, лично видевшая Пугачева, рассказала Пушкину ряд ярких эпизодов, богатых образами и бытовыми подробностями, в частности, о взятии пугачевцами Нижне-Озерной крепости, откуда сама была родом. Хорошо помнила старая казачка и самого Пугачева. “Он сидел между двумя казаками, из коих один держал серебряный топорик, а другой булаву. У Пугачева рука лежала на пелене — подходящий кланялся в землю, а потом, перекрестясь, целовал его руку”, — тщательно записывает Пушкин рассказы Бунтовой. Спела она также песню о Пугачеве.
В своих “Воспоминаниях о Пушкине” Даль подробно описал поездку в Берды, беседу Пушкина с Бунтовой, щедрость поэта и связанную с этим одну комическую историю. “…Мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугачева. Пушкин разговаривал с нею целое утро; ему указали, где стояла изба, обращенная в золотой дворец; …указали на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугачева, зашитый в рубаху, засыпанный землей и покрытый трупом человеческим, чтобы отвесть всякое подозрение и обмануть кладоискателей, которые, дорывшись до трупа, должны подумать, что это — простая могила. Старуха спела также несколько песен, относившихся к тому же предмету, и Пушкин дал ей на прощание червонец.
Мы уехали в город, но червонец наделал большую суматоху. Бабы и старики не могли понять, на что было чужому, приезжему человеку расспрашивать с таким жаром о разбойнике и самозванце, с именем которого было связано в том краю столько страшных воспоминаний, но еще менее постигали они, за что было отдать червонец. Дело показалось им подозрительным: чтобы-де после не отвечать за такие разговоры, чтобы опять не дожить до какого греха да напасти. И казаки на другой же день рядили подводу в Оренбург, привезли старуху и роковой червонец и донесли: “Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под “пугачевщину” и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти”. Пушкин много тому смеялся. (Пушкин носил ногти необыкновенной длины: это была причуда его)”.
Ложная тревога, которую вызвал среди части бердинских жителей приезд Пушкина, объясняется тем, что кое-кому из старых казаков гость показался несколько подозрительным. Некто Н. А. Кайдалов, родственник атамана Гребенщикова, присутствовал при встрече Пушкина в Берде со старожилами и впоследствии опубликовал свои воспоминания. “Я с каким-то восторгом и трепетом встретил глазами входящего в комнату знаменитого гения, — пишет Кайдалов. — Он среднего роста, смуглый, лицо кругловатое с небольшими бакенбардами, волосы на голове черные, курчавые, не долгие, глаза живые, губы довольно толстые. Одет был в сюртук, плотно застегнутый на все пуговицы; сверху шинель суконная с бархатным воротником и обшлагами, на голове измятая поярковая шляпа. На руках: левой на большом, а правой на указательном пальцах — по перстню. Ногти на пальцах длинные, лопатками. В фигуре его и манерах было что-то чрезвычайно оригинальное. По входе в комнату Пушкин сел к столу, вынул записную книжку и карандаш и начал расспрашивать стариков и старух и их рассказы записывал в книжку. Одна старушка, современница Пугачева (очевидно, Бунтова. — М. Р.), много ему рассказала и спела или проговорила песню, сложенную про Пугачева, которую Пушкин и просил повторить. Наконец, расспросы кончились, он встал, поблагодарил Гребенщикова и стариков, которым роздал несколько серебряных монет, и отправился в Оренбург”. По свидетельству того же Кайдалова, Пушкин “Вошедши в комнату, не снял шляпы и не перекрестился на иконы и имел большие ногти; за то его прозвали “антихристом”; даже некоторые не хотели принять от него деньги (которые были светленькие и новенькие), называя их антихристовыми и думая, что они фальшивые”. Подобная подозрительность вызывалась не только суевериями и темнотой казаков-“староверов”, но и живыми воспоминаниями о том свирепом правительственном терроре, который во время и после подавления Пугачевского восстания обрушился в первую очередь на мятежных жителей пугачевской ставки.
* * *
Во всей поездке Пушкина 19 сентября, несомненно, было самым удачным и насыщенным днем. Возвратившись из Бердской слободы, он обедал у В. А. Перовского, вечер провел у Даля. Всем дамам Оренбурга, по утверждению жены Даля — Юлии Андре, хотелось видеть Пушкина. Но он приезжал ненадолго и бывал только у нужных по делу людей. “Две знакомые барышни жены Даля узнали от нее, что Пушкин будет вечером у ее мужа и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля. Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на это дерево и из ветвей его смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, видели, как он от души хохотал, но разговора не было слышно, так как рамы были уже двойные”.
Нам доподлинно неизвестна тема этой продолжительной беседы Пушкина и Даля. В своих “Воспоминаниях о Пушкине” Даль почему-то ничего не говорит о ней. Но косвенные источники проясняют многое. Так, пытливый оренбургский краевед Н. Е. Прянишников сравнительно недавно писал:
“Несомненно, что одной из тем разговора были лексикографические изыскания Даля, которые, по его позднейшему признанию, высоко расценивались и поощрялись Пушкиным. Стремление Даля демократизировать русский литературный язык и приблизить его к русской народной речи — было глубоко симпатично Пушкину, поскольку совпадало с его собственной гениальной работой в том же направлении. “Пушкин живо интересовался изучением народного языка, и это их сблизило, — передает Петр Иванович Бартенев воспоминания Даля. — За словарь свой Даль принялся по настоянию Пушкина”. Была и еще одна тема, близкая обоим — и хозяину, и гостю. Это — тема сказок как литературного жанра, которая тоже могла фигурировать в беседе. Известно, в ответ на подаренную Далем книгу “Русские сказки” (1832) Пушкин, сам писавший тогда сказки, преподнес Далю рукопись одной из них с посвятительной надписью: “Твоя от твоих. Сказочнику Казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин”.
В пользу вероятной достоверности тематики их беседы говорит и тот факт, что во время оренбургской встречи Пушкин сообщил Далю сюжет “Сказки о Георгии храбром и о волке”. При публикации Даль снабдил ее таким пояснением: “Сказка эта рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, местопребывание Пугачева во время осады Оренбурга”. Как видим, сказка была рассказана в первой половине дня того же 19 сентября. Изложение “Сказки о Георгии храбром и о волке” пересыпано татарскими словами. Это, по мнению известного фольклориста Марка Константиновича Азадовского, дает основание предполагать, что “Пушкин слышал эту сказку от какого-нибудь татарина или калмыка, говорящего по-русски, во время своего пребывания в Казанской или Оренбургской губернии и тогда же под свежим впечатлением рассказал ее Далю, сохранив в своей передаче некоторые особенности речи рассказчика”.
Вообще во время поездки по Южному Уралу Пушкин проявлял живой интерес к местному фольклору. Внимание поэта привлек, в частности, сюжет эпического сказания о Кузы-Курпесе и Маян-хылу, широко бытовавший в ту пору среди башкир, казаков и других тюркских народностей края. Очевидно, по просьбе Пушкина записали тогда краткое изложение сюжета этого фольклорного произведения. Эта запись (подлинник ее) ныне хранится в архиве поэта в пушкинском Доме. Называется она “Киргизское предание, основанное на песнях о романе Кусукурпеча и Сулу-бая-ны” или “Предание кыргыз, расположенное на песнях о романе Кусукур-печь”. Рукопись эта на четырех листах и представляет собой краткий пересказ сюжета одной из казахских версий эпического сказания. Написана она довольно небрежным почерком, полуграмотным человеком, и вряд ли могла быть использована Пушкиным. Но интерес поэта к сюжету именно этого эпического сказания представляется не случайным: подтверждает вероятность его знакомства с одной из версий произведения, поскольку же оно было издано в ту пору только один раз (в 1812 году в Казани под названием “Куз-Курпяч, башкирская повесть, писанная на башкирском языке одним курайчем и переведенная на российский в долинах гор Рифейских, 1809 года”), то, естественно, Пушкин мог ознакомиться лишь с этой публикацией. Уместными здесь кажутся такие предположения: возможно, поэт хотел сравнить башкирскую и казахскую версии; а вероятнее всего, когда он услышал еще с лицейских лет знакомое название (по прочитанной в детстве книге), ему захотелось посмотреть народный вариант, а на каком языке это — башкирском или казахском — поэта могло особо и не интересовать: поскольку об этих языках он мог иметь лишь весьма общее представление. Видимо, когда-то уже встречавшееся ему экзотическое название произведения ассоциативно пробудило интерес к нему. Как бы то ни было, внимание поэта к сюжету именно этого эпического сказания знаменательно. Скажем, Даль в ту же пору почему-то заинтересовался другим, не менее популярным в Оренбуржье эпическим памятником башкирского народа — о Зая-Туляке и позднее напечатал его в журнале “Московитянин” под названием “Башкирская русалка”.
Известный советский исследователь литературы Востока Л. И. Климович еще в конце 50-х годов высказывал предположение о знакомстве Пушкина с “Куз-Курпячем” в публикации Тимофея Беляева. “Внимание Пушкина к этому эпосу (о Кузы-Курпесе и Маян-хылу), как мне представляется, — писал он, — могло быть если не вызвано, то усилено “Куз-Курпячем” в издании 1812 года. Об этой книге Пушкин мог знать и со слов профессора Казанского университета К. Ф. Фукса, большого знатока Волжско-Камского края, с которым он встречался в Казани по дороге в Оренбург”.
После визита к Далю поздно вечером 19 сентября Пушкин вернулся к Перовскому и, по утверждению краеведа Д. Н. Соколова, долго беседовал с гостеприимным хозяином и лег спать далеко за полночь. Проснулся он разбуженный громким хохотом Перовского. “Оказалось, что нижегородский губернатор М. П. Бутурлин, принимавший Пушкина очень радушно, прислал Перовскому письмо такого содержания: “У нас недавно проезжал Пушкин. Я, зная, кто он, обласкал его, но должно признаться, никак не верю, чтобы он разъезжал за документами о пугачевском бунте; должно быть, ему дано тайно поручение собирать сведения о неисправностях. Вы знаете мое к вам расположение; я почел долгом посоветовать, чтобы вы были осторожнее”. Сообщивший этот любопытный факт П. И. Бартенев полагал, что именно тогда зародился у Пушкина сюжет “Ревизора”, который, как известно, он передал Гоголю. Об этом же говорит в своих “Воспоминаниях” и писатель Владимир Соллогуб: “Пушкин познакомился с Гоголем и рассказал ему про случай, бывший в г. Устюже Новгородской губернии, о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей. Кроме того, Пушкин, сам будучи в Оренбурге, узнал, что о нем получено гр(афом) В. А. Перовским секретная бумага, в которой последний предостерегался, чтоб был осторожен, так как история пугачевского бунта была только предлогом, а поездка Пушкина имела целью обревизовать секретно действия оренбургских чиновников. На этих двух данных задуман был “Ревизор”, коего Пушкин называл себя всегда крестным отцом. Сюжет “Мертвых душ” тоже сообщен Пушкиным”.
Изучение различного рода материалов, прежде всего архивных и мемуарных, а также разножанровых исследований, кажется, позволяет восстановить основные факты двухдневного пребывания Пушкина в Оренбурге, и тем более досадно, что в некоторых новейших работах, даже очень солидных и авторитетных, допускаются отдельные неточности и произвольные трактовки. Так, в книге Дмитрия Жукова “Алексей Константинович Толстой” (серия “ЖЗЛ”, 1982) читаем: “Административным центром края была Уфа, но Перовский предпочитал быть ближе к войскам и жил в Оренбурге. Это к нему, “нежданный и нечаянный”, приехал в 1833 году Пушкин собирать материалы для своей “Истории пугачевского бунта”. Они с Перовским были на “ты”. Пушкин остановился в доме губернатора на Губернской улице, а потом перешел жить к Владимиру Далю, с которым вместе ходил обедать к Перовскому”. Едва ли нужно говорить, о том, что здесь реальные факты перемешаны с бог весть откуда взятыми неточностями. А на следующих двух страницах автор воспроизводит диалог Пушкина с Артюховым. Первая же фраза, вложенная в уста Пушкина: “Вы охотитесь, стреляете?” — вызывает недоверие: собеседники были на “ты”.
Проведя в Оренбурге и его окрестностях около двух суток, утром 20 сентября Пушкин (уже без Даля) выехал в Уральск, бывший Яицкий городок, также входивший в ту пору в состав обширной Оренбургской губернии. Попутно заметим: в предисловии к “Повестям и рассказам” В. И. Даля, изданным в 1981 году в Уфе (в серии “Золотые родники”), допущена досадная неточность: сказано, что Даль сопровождал Пушкина в его поездке в Уральск.
“Из-за быстроты проезда следует, — пишет Д. Н. Соколов, — что Пушкину некогда было сколько-нибудь подробно осматривать местность по пути, но в Татищевой (54 версты от Оренбурга) он, вероятно, обратил внимание на место решительной битвы Пугачева с войсками князя Голицына и Мансурова”. Дорога от Нижне-Озерной (в 28 верстах от Татищевой) до Рассыпной — одно из самых живописных мест по берегу Урала. Она то опускалась в балки — “ростоши”, то поднималась на вершины увалов, откуда открывался широкий вид на пойму реки с белесым кустарником и высокими, с раскидистой пожелтевшей кроной осокорями. От Рассыпной до Уральска еще 140 верст. Преодолев 270 верст, 21 сентября Пушкин приехал в Уральск. По тем временам это был большой город, в котором, по словам Даля, обитали “люди зажиточные, хлебосольные, но образованных очень немного, а между женщинами и вовсе нет”. В Уральске поэт остановился у войскового атамана В. О. Покатилова, в большом добротном доме казенного типа.
Как известно, в связи с делом о стихотворении “Андрей Шенье” с 1828 года за Пушкиным по “высочайшему” повелению был учрежден секретный полицейский надзор. Петербургский обер-полицмейстер генерал-майор С. А. Кокошкин по случаю отъезда Пушкина в Болдино послал об этом официальное уведомление нижегородскому губернатору. Последний, в свою очередь, отношением от 9 октября 1833 года конфиденциально уведомил оренбургского губернатора В. А. Перовского: “Известясь, что он, Пушкин, намерен был отправиться из здешней в Казанскую и Оренбургскую губернию, я долгом своим считаю о вышесказанном известить Ваше превосходительство, покорнейше прося, в случае прибытия его в Оренбургскую губернию, учинить надлежащее распоряжение о учреждении за ним во время его пребывания секретного полицейского надзора за образом жизни и поведением его”. Бумага эта была получена в Оренбурге 23 октября, и В. А. Перовский не без некоторой иронии наложил на нее следующую резолюцию: “Отвечать, что сие отношение получено через месяц по отбытии г. Пушкина отсюда, а потому, хотя во время кратковременного его в Оренбурге пребывания и не было за ним полицейского надзора, но как он останавливался в моем доме, то я лучше могу удостоверить, что поездка его в Оренбургский край не имела другого предмета, кроме нужных ему исторических изысканий”.
Если царская администрация относилась к поездке Пушкина настороженно и была озабочена “учреждением секретного полицейского надзора” за ним, то ныне делается многое для того, чтобы увековечить память о пребывании великого поэта в наших краях. Спустя ровно 150 лет, в сентябре 1983 года, в Оренбурге — Уральске была проведена 28-я Всесоюзная Пушкинская конференция. Мы, ее участники, совершили поездку по маршруту великого поэта. Посещение памятных пушкинских мест в Оренбурге, Бердах, Татищевой, Уральске, пребывание в юрте, похожей на ту, в которой побывал Пушкин по дороге в Яицкий городок (на живописнейшем берегу Урала), многочисленные встречи и беседы с любознательными жителями Оренбуржья и Западного Казахстана, жаждущим знать об их знаменитом “земляке” как можно больше, — все это оставило неизгладимое впечатление. Невозможно без глубокого волнения осматривать пушкинские экспонаты в Оренбургском краеведческом музее. Так, на картине художника М. Яковлева мы видим Пушкина на тройке лошадей, а вдали сквозь утреннюю дымку просматривается панорама Оренбурга. Среди драгоценных экспонатов музея находится также гипсовая маска с лица Пушкина. Таких масок скульптор сделал только три, одна из них, при содействии члена Оренбургской архивной комиссии Д. Н. Соколова, была приобретена музеем. В. Лященко создал картину “Пушкин в Бердах”. А художник А. Блинов запечатлел портрет старой казачки Ирины Афанасьевны Бунтовой, бердинской собеседницы Пушкина. В Бердах воздвигнут памятник Пушкину, а одна из улиц деревни названа именем поэта.
В Уральске Пушкин пробыл два дня, расспрашивая стариков, записывая легенды и песни. “…Тамошний атаман и казаки, — пишет Пушкин жене из Болдина 2 октября 1833 года, — приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за мое здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной. При выезде моем (23 сентября) вечером пошел дождь, первый по моем выезде. Надобно тебе знать, что нынешний год была всеобщая засуха и что бог угодил на одного меня, уготовя мне везде прекраснейшую дорогу. На возвратный же путь послал мне этот дождь и через полчаса сделал дорогу непроходимой. Того мало: выпал снег, и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях”. Поездка Пушкина по тем временам была стремительной: проехав из Уральска через Сызрань и Симбирск, 1 октября он приехал в Болдино, где оставался до середины ноября 1833 года.
Уже через месяц после приезда в Болдино, 2 ноября 1833 года, работа над “Историей Пугачева” была завершена. Вскоре же было получено и разрешение рукописи к печати. Однако Николай I заявил, что у преступника не может быть истории, и 16 марта 1834 года изменил название труда Пушкина на “Историю Пугачевского бунта”. И хотя это не соответствовало замыслу автора, но с переименованием пришлось примириться. Книга вышла в декабре того же года отдельным изданием в двух частях тиражом в 3000 экземпляров. Во вторую часть вошли документы и воспоминания современников. Книга успеха у читателей не имела. Этому, видимо, способствовала и анонимная рецензия, появившаяся в январе 1835 года в “Сыне отечества” и использованная Ф. В. Булгариным в целях дискредитации труда Пушкина. Автором рецензии был военный историк-дилетант В. Б. Броневский.
Разбирая эту критику, которая, по словам самого Пушкина, была “поверхностна и неосновательна”, великий поэт тем не менее скромно и с достоинством писал в третьем томе своего “Современника” за 1836 год: “Рецензенту, наскоро набрасывающему беглые замечания на книгу, бегло прочитанную, очень извинительно ошибаться; но автору, посвятившему два года на составление ста шестидесяти восьми страничек, таковое пренебрежение и легкомыслие были бы непростительны. Я должен был поступать тем с большей осмотрительностью, что в изложении военных действий (предмете для меня совершенно новом) не имел я тут никакого руководства, кроме донесений частных начальников, показаний казаков, беглых крестьян и тому подобного, — показаний часто друг другу противоречащих, преувеличенных, иногда совершенно ложных… Взглянув на “Приложения к Истории Пугачевского бунта”, составляющие весь второй том, всякий легко удостоверится во множестве важных исторических документов, в первый раз обнародованных… Признаюсь, я полагал себя вправе ожидать от публики благосклонного приема, конечно, не за самую “Историю Пугачевского бунта”, но за исторические сокровища, к ней приложенные”.
Пребывание Пушкина в наших краях имело существенное значение в сборе “живых” материалов для его пугачевских произведений, в особенности — для правдивого воссоздания историко-этнографического колорита, духа той эпохи, которая изображена в “Истории Пугачева” и “Капитанской дочке”.
Из архива: май 1999 г.
Автор: Мурат Рахимкулов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.