Июньское солнце заливало веранду дачного дома Галины Петровны мягким, но уже по-летнему жарким светом. Анна откинулась на плетеном стуле, вдыхая запах прогретой древесины, цветущего жасмина и… свежеиспеченных пирожков с капустой.
После года, проведенного в душной московской двушке, где единственным развлечением был вид на серую стену соседнего дома, это место казалось раем.
— Ну вот, дети мои, — Галина Петровна, дородная женщина с вечно озабоченным лицом и туго стянутым на затылке пучком седых волос, водрузила на стол огромное блюдо с горой румяной выпечки. — Отдыхайте. Свежий воздух, экопродукты. Не то что ваши супермаркеты.
— Спасибо, мама, — Дмитрий дотянулся до пирожка, но тут же получил легкий шлепок по руке.
— Сначала руки помой, потом пирожки будешь есть. Вы же не в свинарнике, — машинально произнесла мать, хотя мужчина только что вернулся из душа.
Анна промолчала. Она решила: «Я буду дипломатом». Отпуск — целых три недели. Три недели тишины, пения птиц и собственного огорода, где можно читать в тени яблонь, пока Димка возится с рыбалкой.
План был идеальным. Вернее, он казался идеальным ровно до первого утра.
Первый завтрак начался бодро. Галина Петровна, как заправский экскурсовод, обводила рукой стол:
— Вот это домашний творог, из-под козы Зойки. Это сметана — двадцать процентов. Это варенье из крыжовника, семилетней выдержки, еще мой папа закатывал.
— Галина Петровна, выглядит просто восхитительно, — Анна улыбнулась самой доброжелательной своей улыбкой, той, которую обычно приберегала для родителей провинившихся двоечников.
Она налила себе чаю и отломила кусочек пирога. Тишина длилась три минуты.
— Аня, — свекровь, прищурившись, смотрела на чашку Анны. — Ты три куска сахару положила?
— Да, люблю послаще.
— У меня диабет на фоне нервов был в сорок пять, — многозначительно произнесла Галина Петровна. — Ты его, смотри, не переборщи. Сахар нынче дорогой. Я по акции брала, но это не значит, что можно.
Дмитрий кашлянул в кулак. Анна медленно вынула один кусок и отложила на край блюдца.
— А пирог ты с какой стороны отрезала? — продолжала свекровь, не сводя глаз с тарелки. — Ты центральный кусок взяла. Горяченький, с пылу с жару. Нам с тобой, бабам, такое не желательно — по печени ударит.
— Извините, я не знала, — голос Анны стал тише.
— Ладно, ешь уж.
С этого момента счет пошел на минуты.
***
Главной гордостью Галины Петровны была клубника. Двадцать метров идеально прополотых грядок, где ягоды лежали, как солдаты на параде: ровные, алые, без единого пятнышка. Каждый куст был подписан: «Виктория», «Лорд», «Гигантелла».
— В прошлом году сто двадцать три килограмма собрала, — хвасталась Галина Петровна, водя гостей по участку. — Каждую ягодку знаю в лицо.
Анна тогда рассмеялась, приняв это за шутку.
Как оказалось , что зря. На второй день, около одиннадцати утра, Анна, закончив читать «Анну Каренину», вышла в сад. Солнце припекало, и она, вспомнив детство, сорвала с куста «Виктории» одну крупную, пахнущую июнем ягоду. Сок брызнул и обжег губы сладостью. Анна закрыла глаза от удовольствия.
— Что это ты делаешь, милая? — раздался голос.
Галина Петровна стояла в трех метрах, держа в руках лейку. Ее глаза считывали информацию со скоростью лазерного сканера. Она посмотрела на руку Анны, потом на куст.
— «Виктория»? — спросила она тоном прокурора, зачитывающего обвинение.
— Да, такая вкусная, — Анна растерянно улыбнулась.
— Это куст под номером четырнадцать, — медленно произнесла свекровь. — Он в этом году дал всего семь ягод. Семь. Три я съела неделю назад, две - два дня назад, одну склевала проклятая дроздиха, и вот оставалась одна — последняя.
Я ее берегла, а ты — раз! И нет. Анна сглотнула. Ягода неприятно застряла в пищеводе.
— Галина Петровна, простите, пожалуйста. Я не знала, что она учтенная. Я сорву другую.
— Другую? — свекровь всплеснула руками. — Другие еще не поспели. «Лорд» поспеет только послезавтра, «Гигантелла» — через четыре дня. А «Виктория» свой цикл закончила. Ты, Аня, не в магазине. Здесь каждая ягодка — это труд, полив, удобрение, защита от жуков.
Она тяжело вздохнула и достала из кармана фартука маленький блокнот. Галина Петровна открыла страницу, исписанную мелким бисерным почерком, и сделала пометку.
— Что вы пишете? — обреченно спросила Анна.
— План-факт, — не поднимая головы, ответила свекровь. — «14.06, 11:05. Аня — одна ягода «Виктория», куст №14. Сальдо в минус».
— Это… шутка?
Галина Петровна подняла на Анну абсолютно серьезные глаза.
— Я тридцать лет в бухгалтерии проработала, дорогая. Привычка все контролировать. У меня каждая ложка, каждая вилка, каждая спичка на учете. И клубника — тоже. Ты не обижайся, но справедливость — это святое.
Вечером, когда Дмитрий чинил протекающий кран в душе, Анна подошла к нему.
— Дим, твоя мать ведет учет съеденных ягод, — прошептала она. — Она записывает меня в какой-то блокнот как дебетора.
— Ань, ну ты чего, — Дмитрий, жонглируя разводным ключом, даже не посмотрел на жену. — Мама у нас с характером. Но она добрая. Просто клубники мало в этом году, морозы были. Не бери в голову.
— Не бери? Я чувствую себя не гостьей, а бомжем.
— Ну не преувеличивай. Она тебя любит. Просто… — Дима замялся. — Просто не трогай ничего без спроса. И все будет ок.
— Без спроса?! — тихо, но с нарастающим рыданием в голосе воскликнула Анна. — Я, взрослая женщина, должна спрашивать разрешения, чтобы съесть ягоду с куста?
— Ань, это важно для мамы. Ну пожалуйста, дорогая, потерпи три недели, — Дима поцеловал ее в лоб маслянистым ртом. — Потом уедем, будем вспоминать со смехом.
Анна не была уверена, что смех будет.
На третий день в счет пошли огурцы. Анна отрезала два ломтика к завтраку, чтобы положить на бутерброд с маслом. Галина Петровна, как тень, возникла за спиной.
— Аня, ты масло с огурцом сочетаешь? Продуктовая несовместимость, это раз. А два — я эти огурцы на рассаду для выставки садоводов-любителей растила. Сорт «Зозуля», штучные. Можно было просто хлеб с маслом. Зачем огурец переводить? У меня их всего четыре на сегодня — три в салат, один на бутерброд мне. Теперь без салата останусь.
— Так возьмите мой, — предложила Анна, чувствуя себя вселенской идиоткой.
— Так ты же уже надкусила! — ужаснулась свекровь.
К вечеру того же дня произошел «Инцидент с яйцом». Дмитрий, проснувшись ночью от голода, сварил себе два яйца всмятку. Утром, прежде чем Анна успела открыть глаза, Галина Петровна уже бушевала на кухне.
— Четыре яйца за ночь! — гремела она. — Дим, ты в каком ресторане вырос? Я их на рынке у бабы Зины по сто тридцать рублей десяток брала! Не по два же за раз варить!
— Мам, я заплачу, — сонно буркнул Дмитрий.
— Не в деньгах счастье, а в уважении к материнскому труду, — отрезала Галина Петровна и, достав блокнот, сделала новую запись.
Анна, слушая это из спальни, чувствовала, как внутри нее закипает темная, густая злоба. Она не выспалась, потому что стенки в доме были картонные, и храп Галины Петровны напоминал работу отбойного молотка. Она хотела просто нормального отпуска с жареным мясом на мангале, с чашкой кофе в постель, с дурацкой ягодой, которую можно есть ведрами, не отчитываясь ни перед кем.
— Галина Петровна, — выйдя на кухню, твердо сказала Анна. — Давайте сегодня я сама приготовлю ужин. Овощное рагу с курицей. Я схожу в магазин, куплю продукты на свои деньги.
Свекровь подозрительно сощурилась:
— Ты готовить умеешь? А то моя подруга Нина рассказывала, у нее невестка плиту спалила, пытаясь макароны сварить.
— Умею. Я учитель, одна жила пять лет.
— Ну ладно, — нехотя согласилась Галина Петровна. — Но без фанатизма. Курицу бери не всю, а только одну ножки, остальное дорого. Картошку чисти тонко, потому что под кожей витамины. Лук не жарь до золотистого, до прозрачного — экономия масла.
Анна стиснула зубы так, что хрустнула челюсть.
Она купила курицу целиком, вопреки инструкциям. Плюс дорогой болгарский перец, помидоры черри, базилик и бутылку белого вина. Дмитрий, который поехал с ней за компанию, нервно оглядывался по сторонам.
— Ты что, с ума сошла? — прошептал он в отделе овощей. — Она же нас заживо съест. Мама видит цены как степной орёл. Она спросит, сколько стоит перец, и если услышит «четыреста рублей за килограмм», у нее случится инфаркт.
— Пусть случится, — мрачно ответила Анна.
Ужин она готовила одна, выставив свекровь из кухни под предлогом «сюрприза». Галина Петровна кружила под дверью, как охотничья собака, принюхиваясь:
— Чем это пахнет? Это не розмарин?! Аня, розмарин я сама сушу с прошлого года, а ты свежий купила?! Триста рублей за пучок?!
— Позже, Галина Петровна. Сюрприз!
Наконец всё было готово. Анна вынесла в гостиную, где перед телевизором сидел Дмитрий (он смотрел футбол) и вязала Галина Петровна (считая спицами петли так же яростно, как ягоды), огромную сковороду с рагу. Пахло божественно. Румяная курица, овощи, чеснок, тимьян.
— Вау! — Дмитрий оживился и потянулся за вилкой.
— Сядь ровно, — одернула его мать, но в ее глазах на секунду мелькнуло нечто, похожее на уважение.
Она взяла вилку, подцепила кусочек перца, отправила в рот… и ее лицо приняло выражение человека, который только что обнаружил ошибку в годовом балансе, которая тянула на уголовную статью.
— Это… вкусно, — выдавила она. — Но за какой ценник? Говори правду.
Анна вздохнула и назвала суммы. С каждым словом лицо свекрови вытягивалось. Когда речь зашла о цене курицы, Галина Петровна залпом выпила стакан компота (собственного, прошлогоднего.
— Ты потратила мою пенсию на один ужин, — прошептала она. — Это не ужин, а плевок в лицо здравому смыслу.
— Это удовольствие, — парировала Анна, подливая себе вина. — Отпуск. Мы отдыхаем, Галина Петровна. Не контролируем, не учитываем, а едим и радуемся.
— А кто завтра радоваться будет, когда есть будет нечего? — свекровь перешла на агрессивный полушепот. — Вы, молодые, только «халява» — «халява». Приехали на мою дачу, едите мои соленья, дышите моим воздухом, и еще смеете учить меня жизни!
Дмитрий налил себе вина, выпил залпом и сказал фразу, которую потом будет вспоминать с ужасом:
— Мам, ну правда, достала ты уже со своим блокнотом. У тебя там каждая ягода на вес золота записана. Давай лучше поедим и не будем ссориться.
Галина Петровна медленно отложила вязание. Потом встала, прошла в спальню и вышла оттуда с толстенной тетрадью в черном дерматиновом переплете.
— Хочешь знать, как обстоят дела на самом деле? — спросила она ледяным голосом. — Хочешь увидеть, во сколько ты обошелся мне, Дмитрий Иннокентьевич, за последние сутки?
Она открыла тетрадь. Там были аккуратные колонки, графики, диаграммы, наклейки с ценниками.
— Завтрак, 8:00: Два бутерброда с колбасой (колбаса «Докторская», 400р/кг, вес двух кусков — 40 грамм, итого — 16 рублей), чай с сахаром (три ложки, сахар 70р/кг — 2,1 рубля). Обед: суп из цветной капусты, которую я сама заморозила осенью. Затраты на электроэнергию на разморозку — 50 копеек. Ужин: котлеты (фарш говяжий+свиной, 600р/кг, две котлеты по 100 грамм — 120 рублей). Итого за день — 138 рублей 60 копеек. Умножаем на троих — 415,8 рубля. Плюс вода, плюс газ, плюс износ стиральной машины (амортизация, Дмитрий, ты инженер, должен понимать). За пять дней вы «съели» у меня на две тысячи восемьсот рублей! А при этом ваша аренда квартиры в Москве — сорок тысяч, а моя пенсия - восемнадцать тысяч.
Она перевела дух и посмотрела на Анну.
– А теперь про клубнику. «Виктория» на рынке стоит тысячу двести за килограмм в этом году. Ты съела одну ягодку, массой 30 грамм. Это 36 рублей, Аня. Ты украла у меня 36 рублей, сидя на моей же веранде! Стыдно должно быть.
В комнате повисла звенящая тишина. Дмитрий открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Анна смотрела на свекровь с ужасом.
— Галина Петровна, — тихо сказала она. — Вы или больны, или патологически жадны?
— Это бережливость и честность, — отрезала свекровь, садясь на место и возвращаясь к вязанию, как будто ничего не произошло. — Ужин, кстати, на самом деле вкусный. Жалко только, что без сметаны, я бы добавила ложку, но ты не спросила.
На шестой день отпуск закончился. Анна, не сказав ни слова, собрала вещи, вызвала такси в ближайший город и уехала на ближайшую железнодорожную станцию.
Дмитрий остался у матери. Но не потому, что он был маменькиным сынком, а потому что ему нужно было закончить ремонт крана и веранды. Анна смотрела в окно электрички и плакала от бессилия и обиды. Ее отпуск превратился в экономический диктант.
Она вспоминала клубнику, которую так и не поела. Огурец «Зозуля», который свекровь запретила ей есть, и яйца за сто тридцать рублей.
Через три дня Дмитрий приехал домой.
— Ну как? — спросила Анна, не оборачиваясь от плиты.
— Она насчитала мне за три дня проживания 950 рублей, включая моральный ущерб за сорванную гроздь смородины, которую я якобы съел тайком ночью, — устало сказал Дмитрий. — Я оставил ей тысячу. Сдачу не взял.
— А твой ремонт?
— Она вычла стоимость материалов из моего «долга» за 1998 год, когда я разбил её любимую кружку. Оказывается, она всё помнит. Кружка была из сервиза «Мадонна», ГДР, цена на аукционе сейчас — двести евро. Я в шоке.
Анна повернулась и посмотрела на мужа.
— Слушай меня внимательно. В следующем году мы едем в Турцию. Всё включено. Алле инклюзив. Чтобы я могла есть клубнику килограммами, платить за неё один раз — и чтобы никто, слышишь, никто не вёл записывал съеденное в блокнот.
— Мама расстроится, — слабо возразил Дмитрий.
— А я подавлюсь, если придется еще раз есть ягоду под её пристальным взглядом.
Дмитрий выбрал. Через год они лежали на пляже Анталии, и Анна, глядя на бесконечный стол с фруктами, вдруг рассмеялась.
— Ты чего? — спросил муж.
— Представляешь, а ведь где-то там, — она махнула рукой в сторону севера, — сейчас Галина Петровна, наверное, пересчитывает ягоды на своих грядках поштучно.
Они рассмеялись, зная, что блокнот Галины Петровны пополняется новыми записями.