Телефон зазвонил в шесть утра. Любовь Сергеевна стояла в коридоре, надевала вторые рейтузы — на рынке минус восемнадцать.
– Любонька, не разбудила? Я к тебе на рынок сегодня заскочу. Дочкино платьице привезу, она его уже не носит.
– Ир, не надо. У меня шкаф полный.
– Полный чего, Люб? Тех трёх халатов? Ты не спорь. Я тебе как сестра.
В кухне стукнула трость. Артём вышел в дверях.
– Мам, ты с тётей Ирой опять?
Любовь Сергеевна прикрыла трубку ладонью.
– Скажет – «не интересно».
– А ты скажи: интересно без пакета или нет?
В трубке голос Иры весело продолжал:
– И ещё кое-что есть. Тёплое. На сына твоего пригодится.
Любовь Сергеевна посмотрела на сына. Сын – на неё.
– Любочка, я тебе платьице привезла. Дочкино, она его уже не носит.
Ира стояла прямо у моего прилавка, в светлом плаще, с большим бумажным пакетом в руке. От неё пахло сладкими духами – тем самым запахом, который я узнавала за метр. Покупательница, что выбирала у меня творог, обернулась. И ещё одна, у соседнего ряда. Зина с мясного крикнула:
– Любка, твоя приехала!
Я сняла перчатки. Кивнула. Взяла пакет.
– Спасибо, Ир.
– Ну ты примерь дома, оно дорогое, итальянское. Мне-то не жалко, а тебе пригодится.
Она говорила громко. Так, чтобы слышал весь рынок. И покупательницы, и Зина, и тётка с зеленью напротив. Я молчала. Тридцать лет молчала. С девяносто шестого, когда мы переехали в новый двор и я, двадцатисемилетняя, познакомилась с молодой Ирой у подъезда. С тех пор – вместе.
– А может, ну его, этот рынок, Люб? – продолжала она, поправляя коралловый маникюр. – Сколько ты тут зарабатываешь? Две тысячи за смену? Я тебе сто раз говорила – иди ко мне секретарём. Тридцатка, белая зарплата.
Покупательница положила творог обратно. Ушла. Я смотрела на пустое место, где только что лежала её сумочка.
– Ир, у меня покупатели.
– Ну я же тебе помочь хочу! Сколько лет уже долблю, а ты как в стенку. Артём как, кстати? Лекарства купила, что я говорила?
Артём – мой сын. Двадцать восемь лет, ДЦП с рождения. Ходит с тростью. Разговаривает медленно, но всё понимает. Лекарство, про которое спросила Ира, стоит восемнадцать тысяч в месяц. Она знает. Каждый раз спрашивает.
– Купила, – соврала я.
Лекарство я не покупала уже два месяца. Не на что было.
Ира улыбнулась, довольная собой. Положила руку мне на плечо.
– Ну вот видишь. Я же тебя тяну, Любонька. Без меня бы ты совсем. У меня в субботу юбилей, пятьдесят пять, ты приходи обязательно. Я всем расскажу, какая ты у меня молодец, как ты держишься.
Она ушла к машине. Чёрный внедорожник, муж за рулём, Олег, бизнесмен. Помахал мне через стекло. Я помахала в ответ. Зина с мясного крикнула:
– Любка, ты бы её послала уже. Сорок пакетов за двадцать лет – она тобой кормится, поняла? Ей же приятно, что есть кому жалеть.
Я ничего не ответила. Открыла пакет. Внутри – сиреневое платье, размер сорок шесть. Я ношу пятьдесят два. И жёлтый свитер, на котором катышки. И детская кофта – зачем она мне, у меня сыну двадцать восемь.
Я закрыла пакет. Положила под прилавок. К другим четырём, которые она привозила за этот год. Все – не моего размера. Все – с катышками или пятнами.
Вечером я пришла домой. Артём сидел на кухне, ждал. У него хорошее лицо – тонкие черты, очки, добрые глаза. Трость стояла у стула.
– Мам, тётя Ира опять привезла?
– Привезла.
– Ты там не примеряй, ладно? В прошлый раз ты в кофте плакала.
Я поставила пакет на стул в коридоре. Не открыла. Села напротив сына. Налила нам чай.
– Мам.
– Что, Тёмыч?
– Ты на её юбилей пойдёшь?
– Пойду. Тридцать лет дружим. Неудобно.
Артём долго молчал. Потом сказал тихо, по слогам, как всегда говорит, когда волнуется:
– А меня она пригласила?
Я посмотрела на сына. Ира пригласила меня. Артёма – нет. Никогда не приглашала. За тридцать лет – ни разу к себе домой. Ни на день рождения дочери, ни на новоселье, ни на крестины внучки.
– Нет, Тём.
– Понятно.
Он улыбнулся. Спокойно. И добавил:
– Ты сходи. Только пакет потом не открывай, ладно? Я тебя прошу.
Я кивнула. Чай был горячий, обжёг горло. Я пила и думала – почему я тридцать лет хожу на её юбилеи, а она ни разу не была на дне рождения моего сына.
***
В четверг, за два дня до юбилея, Ира приехала ко мне домой. Без звонка. С двумя пакетами.
– Я тут разобрала шкаф. Тебе всё подойдёт.
Артём сидел в комнате, смотрел телевизор. Слышал каждое слово – у нас стены тонкие, хрущёвка.
– Проходи, Ир.
Она прошла на кухню. Села. Положила пакеты на пол. Огляделась.
– Слушай, ты обои не меняла, наверное, лет десять?
– Двенадцать.
– Ну что ты как старуха живёшь. Ты же ещё молодая, пятьдесят семь – это сейчас не возраст. Я тебе сто раз говорила – иди ко мне секретарём. Тридцать тысяч на руки. А не вот это всё – с творогом стоять, в холоде, в свои годы.
Я разлила чай. Поставила на стол варенье – клубничное, я сама варила летом, у мамы на даче.
– Ир, я на рынке двенадцать лет. Меня там знают. Льготы с осени дают.
– Ой, льготы. Двести рублей твои льготы. Любонька, ну сколько можно. У тебя же сын на руках, ему лекарства нужны, его на массаж надо возить – вон он сидит, я же вижу.
Артём в комнате затих. Я знала – он слушает.
– Ира, Артём всё слышит. Не при нём, прошу тебя.
Она махнула рукой. Коралловый маникюр блеснул на солнце.
– Да он же не понимает половины, Люб, ну что ты. У него же это самое...
– Он понимает всё. И не «это самое». У него ДЦП. У него высшее образование, заочное, он переводы делает с английского.
Ира посмотрела на меня. Удивлённо. Как будто впервые услышала.
– Серьёзно? Переводы? Сколько платят-то?
– Семь тысяч в месяц.
– Ну вот видишь. Семь тысяч. А я тебе тридцать предлагаю.
Она наклонилась через стол. Понизила голос, как будто доверяет тайну.
– Люб, я же тебя люблю. Тридцать лет дружим. Я тебе как сестра. Ты же без меня пропала бы давно, согласись?
Я смотрела на её коралловые ногти. На золотые часы – тонкие, дорогие. На сумку, которая стояла на стуле, – она одна стоила больше моей зарплаты за месяц.
– В субботу приду, Ир. Во сколько начало?
– В шесть. Ресторан «Палаццо», знаешь? Я платье за сорок тысяч купила. Гостей будет человек двадцать. Все приличные люди – Олега партнёры, моя сестра, дочь с зятем. Ты приходи в чём-нибудь приличном. Может, в том сиреневом, что я тебе привезла?
– Хорошо.
Она допила чай. Встала. Пакеты оставила на полу.
– Это разбери потом. Там кофта тёплая, на зиму пригодится.
Я проводила её до двери. Закрыла. Постояла в коридоре. Потом пошла на кухню.
Артём вышел из комнаты. Стоял в дверях, опираясь на трость. Смотрел на меня.
– Мам, она про мой ДЦП по слогам вслух сказала. При тебе. И при мне.
– Я слышала.
– Мам, я тебя очень прошу. Пакеты не открывай. Ни эти, ни старые. Это не помощь. Это что-то другое.
Я обняла сына. От него пахло мылом и чаем. Он был выше меня на голову. Когда он родился, врачи сказали – не выживет. Выжил. Когда сказали – не пойдёт. Пошёл, в шесть лет. Когда сказали – не заговорит. Заговорил.
– Тём, я схожу на юбилей. Один раз. Тридцать лет – это всё-таки тридцать лет.
– Сходи, мам. Только потом мне расскажи, как там было. Я тебя дома буду ждать.
Я кивнула. Пакеты так и остались на полу в кухне. Я их не открыла. Ни тогда, ни потом.
***
Ресторан «Палаццо» я нашла не сразу. Стояла на углу улицы, искала глазами вывеску. На мне было серое платье – моё, из шкафа, я его три года не надевала. Сиреневое от Иры я даже не примеряла.
Зашла. Гардеробщик посмотрел на мою куртку – дешёвая, из секонда, – но повесил молча. Я прошла в зал.
Двадцать гостей. Длинный стол, белая скатерть, свечи. Ира в центре – в платье цвета шампанского, с открытыми плечами, на шее жемчуг в три ряда. Олег рядом, в костюме. Дочь Алина, двадцать девять лет, в чёрном облегающем, с молодым мужем.
Ира увидела меня. Замахала рукой.
– Любочка пришла! Идите все сюда, я хочу вас познакомить!
Гости подтянулись. Незнакомые лица. Ухоженные женщины, мужчины в дорогих часах. Я стояла, держа в руках букет – три гвоздики из ларька за двести рублей.
Ира взяла меня под локоть. Вывела в центр.
– Девочки, мальчики, это Любочка. Моя самая старая подруга. Тридцать лет уже вместе. Я её всегда поддерживаю – она у меня тяжёлая судьба.
Она сделала паузу. Гости молчали. Ждали.
– Муж от неё ушёл восемнадцать лет назад. Сын-то у неё, – Ира понизила голос, как будто сообщала диагноз, – сын-то у неё «особенный». ДЦП. Так она его одна тянет, на трёх работах. Я ей и одежду вожу, и лекарства подсказываю, и работу нормальную сто раз предлагала. Она у меня настоящий герой.
Молодая женщина в красном вздохнула.
– Боже, какая судьба тяжёлая.
Мужчина с золотыми часами покачал головой.
– Сильная женщина. Снимаю шляпу.
Алина посмотрела на меня жалостливыми глазами.
– Тётя Люба, вы такая молодец. Мама про вас всегда рассказывает.
Я стояла. Букет из трёх гвоздик в руках. Серое платье, которое мне было велико – я похудела за последний год. И двадцать пар глаз, которые смотрели на меня с жалостью. Не с уважением. Не с интересом. С жалостью.
Я вдруг увидела всё разом. Тридцать лет. Сорок пакетов. Каждый Новый год – «иди ко мне секретарём». Каждый раз при чужих – «я её тяну». Каждый юбилей, на который меня звали как живой пример того, какая Ира хорошая.
Я для неё не подруга. Я для неё – реквизит. Я нужна ей такой – тяжёлой, бедной, с сыном-инвалидом, чтобы она могла рядом со мной чувствовать себя доброй. Чтобы гости говорили – «какая ты, Ира, благородная женщина, дружишь с ней столько лет».
Я ничего не сказала. Я улыбнулась. Села за стол. Ела салат, пила вино, поднимала бокал за именинницу. Молчала весь вечер.
После торта встала. Подошла к Ире. Поцеловала в щёку.
– Я пойду, Ир. Артём один дома.
– Ой, ну конечно. Спасибо, что пришла, Любонька.
Она обняла меня. От неё пахло сладкими духами. Я вышла в гардероб, забрала куртку. Вышла на улицу.
Шёл мокрый снег. Я стояла на крыльце ресторана и ждала автобус. Двадцать минут. Замёрзла. Руки в трещинках от рынка – ныли.
Дома Артём сидел на кухне. Не спал, ждал.
– Мам, как там было?
Я села напротив. Посмотрела на сына.
– Тёмыч, я больше к ней не пойду.
Он не удивился. Кивнул.
Утром Ира позвонила. Я не взяла трубку. Через час – ещё раз. Потом – днём. Потом – вечером. Четыре звонка за день. Я выключила телефон. Включила – на следующее утро. Девять пропущенных.
Я не перезвонила.
***
Прошло две недели. Ира не приехала бы, если бы я взяла хоть одну трубку. Но я не взяла ни одной. И тогда она приехала.
В субботу утром. Я только пришла с уборки – я мыла полы в офисе на Ленинской, по утрам, до рынка. Зарабатывала там семь тысяч в месяц. Пришла, переобулась, поставила чайник. И тут – звонок в дверь.
Я открыла. Ира стояла на пороге. В дублёнке, с пакетом в руке. Лицо обиженное, губы поджаты.
– Любовь Сергеевна, я к тебе по-человечески, а ты что вытворяешь?
Она прошла в коридор. Не разувшись. Поставила пакет на стул – тот самый стул, на котором лежал пакет с юбилейного платья, нетронутый.
– Две недели не отвечаешь. Я уже думала, ты заболела. Звонила Зине на рынок – говорят, ты ходишь, работаешь. Что случилось, объясни мне!
Я закрыла дверь. Посмотрела на Иру. На её коралловый маникюр. На её сладкие духи. На пакет на стуле.
– Проходи на кухню, Ира. Чай поставлю.
Она прошла. Села. Сняла дублёнку, бросила на стул. Сложила руки на груди.
– Ну?
Я налила чай. В две чашки. Поставила варенье. То же, клубничное, мамино.
– Сахар?
– Да хватит уже с чаем твоим! Ты мне объясни, что случилось! Я тебе тридцать лет как родная сестра, а ты со мной как с чужой! Я ради тебя стараюсь, я тебе вещи вожу, я работу предлагаю – а ты что?
Я села напротив. Сделала глоток. Чай был горячий. В голове было тихо. Я тридцать лет ждала, когда станет так тихо.
– Ира.
– Что?
– Тридцать лет ты приходила ко мне с подарками. Приносила пакеты. Возила одежду. Привозила советы.
– Я тебе помогала!
– Я понимаю. Только знаешь что я думаю?
Она молчала. Ждала.
– Без подарков ко мне приходить – не интересно?
Ира открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Ты что несёшь, Люб?
– Тридцать лет ты приходила с пакетом. И с готовой ролью – ты добрая, я несчастная. На юбилее ты двадцати гостям меня показывала как свой подвиг. Сын у меня – «особенный», судьба у меня – «тяжёлая». А я сидела и улыбалась.
– Я же тебя ХВАЛИЛА!
– Ты меня жалела при чужих. Это не одно и то же.
Я снова отпила чай. Руки у меня не дрожали. Впервые за тридцать лет.
– Ир, если хочешь со мной общаться – приходи без пакета. Без советов. Без «я её тяну». Просто чай попить. Просто поговорить про дочку, про погоду, про что хочешь. Без декорации. Сможешь?
Ира смотрела на меня. Долго. Потом её лицо изменилось. Стало холодным.
– Знаешь что, Любовь Сергеевна. Я-то к тебе с открытой душой. Я тридцать лет о тебе пеклась. А ты, оказывается, неблагодарная. Я тебе всё – а ты мне в спину плюёшь.
– Я не плюю.
– Плюёшь! Без подарков ей не интересно! Это значит – с подарками не интересно тоже! Ты моих подарков стыдишься, что ли?
– Не стыжусь, Ир. Просто я тебе не благотворительный проект. Я тебе подруга. Или была подругой. Тридцать лет.
Ира встала. Резко. Чашка звякнула.
– Знаешь что? Сиди тут одна. С сыном своим. И стой на рынке своём. Я ещё посмотрю, как ты без меня будешь.
Она схватила дублёнку. Пошла в коридор. Я пошла за ней. У двери она обернулась.
– Пакет забери себе. Хоть это от меня осталось.
Она хлопнула дверью так, что зазвенели стёкла на кухне.
Я постояла в коридоре. Посмотрела на пакет. Не открыла. Пошла на кухню. Села напротив остывающего чая.
Артём вышел из своей комнаты. Сел рядом. Молча. Через минуту сказал:
– Мам, ты хорошо сказала.
– Я её обидела, Тём.
– Ты её увидела. Это другое.
Я заплакала. Тихо, без всхлипов. Артём гладил меня по плечу своей слабой рукой. Чай остывал. Пакет стоял на стуле в коридоре. Я не открывала его ни в этот день, ни в следующий, ни через неделю.
***
Прошёл месяц.
Ира не звонила. Ни разу. И я не звонила. Зина с мясного ряда узнала первой – она всё узнаёт первой. Однажды утром на рынке сказала:
– Любка, говорят, твоя по двору рассказывает – ты совсем зазналась. Гордая стала, неблагодарная. Мне Тамарка из седьмого подъезда пересказала.
– Пусть рассказывает.
– И ещё говорит – она тебя двадцать лет одевала, а ты её на юбилее опозорила. Будто бы.
– Я не опозорила. Я молчала.
Зина усмехнулась. Положила мне на прилавок шмат сала – подарок, как соседке.
– Ну наконец-то, Люб. Я тебе двенадцать лет говорю – она тобой кормится. Ей же удовольствие – быть рядом с тобой богатой. А ты теперь вышла из роли. Вот она и бесится.
Я взяла сало. Спасибо сказала. Мы помолчали.
Дома пакет так и стоял на стуле. Я к нему не подходила. Артём не подходил тоже. В конце месяца я взяла его и вынесла. На крыльцо церкви, что напротив рынка. Положила к другим вещам, которые добрые люди оставляют для тех, кому нужно. Не открывала. Не разворачивала. Не смотрела, что внутри.
Поставила и пошла на работу.
Артём в этот вечер впервые за месяц спал спокойно. Я заглянула к нему в комнату – он лежал, дышал ровно, очки на тумбочке, трость у кровати. Я постояла в дверях и вернулась на кухню.
Пила чай. Одна. В тишине. Тридцать лет я ждала такой тишины и не знала, что её можно просто заварить, как чай. Без пакета. Без подруги. Без жалости со стороны.