Окошко номер четыре. Девочка в белой блузке смотрит в монитор.
– Любовь Андреевна, ваш кредит оформлен пятнадцатого января. Миллион двести тысяч. Под двадцать восемь процентов.
Я держусь за край стойки. Двенадцать тонн картошки сегодня утром приняла – руки помнят, как поднимать. А тут дрожат.
– Кто оформлял?
Девочка смотрит в экран.
– Менеджер вашего отделения. Седова Алина Викторовна.
Я киваю. Спокойно так киваю.
– А договор посмотреть можно?
Она подаёт папку. Я открываю. На первой странице – моя фотография с паспорта.
И моя подпись внизу. Только – не моя.
Конверт лежал в почтовом ящике между квитанцией за свет и рекламой пятёрочки. Серый, с окошком. Я сразу поняла – банковский, не люблю такие. Принесла на кухню, поставила чайник, села.
– Чего там? – Серёжа из коридора.
– Сейчас.
Вскрыла. Глаза побежали по строчкам, и я остановилась. Прочитала ещё раз. Потом ещё раз.
«Уважаемая Любовь Андреевна, в связи с просрочкой по кредитному договору номер...» Сумма – миллион двести тысяч рублей. Срок просрочки – двадцать восемь дней. Контактное лицо – некий коллектор, фамилию я не запомнила.
Я сидела и смотрела на бумагу. Двадцать восемь лет я работаю на одной овощебазе. Кладовщицей. Знаю на ощупь, сколько весит мешок свёклы, сколько – сетка лука. У меня на книжке полмиллиона, я их собирала с тридцати лет. Никаких кредитов я в жизни не брала. Ни на холодильник, ни на машину, ни на отпуск.
А тут – миллион двести.
– Люб, что? – Серёжа уже стоял в дверях.
– Дай очки.
Перечитала ещё раз, в очках. Цифры не поменялись.
– Кредит на меня. Миллион двести. Январь.
Серёжа взял бумагу из моих рук. Я смотрела на свои пальцы. Ногти обломанные – у нас вчера двенадцать тонн картошки пришло, треть на выброс, я сама перебирала. Руки в земле до сих пор, как ни мой.
– Это ошибка, – сказал он. – Не паникуй. Завтра в банк, и всё.
Я кивнула.
Но руки уже знали, что не ошибка. Руки у меня давно стали умнее головы.
Утром я поехала в банк. Не в свой, а в тот, что в письме указан – на проспекте, отделение номер семь. Там работает Алина. Моя племянница. Дочка моей сестры Тамары, которая в этом феврале умерла от рака. Алина – менеджер по кредитам, четыре года уже. Я ей даже подарок на эту работу несла: сервиз чайный, шесть персон.
В банк я к Алине не пошла. Пошла в окно к незнакомой девочке. Сказала, что есть кредит на моё имя, хочу копию договора и историю выплат. Девочка попросила паспорт, я отдала, ждала минут двадцать.
Она вернулась с папкой.
– Любовь Андреевна, ваш кредит оформлен пятнадцатого января. Вот копия договора. Вот доверенность – подавал ваш представитель.
– Какой представитель?
– По доверенности.
Я открыла папку. На первой странице – моя фотография. Та самая, с паспорта. Подпись внизу – моя. То есть не моя, но похожа. Очень похожа. Кто-то долго тренировался.
– А кто оформлял?
Девочка посмотрела в компьютер.
– Менеджер Седова Алина Викторовна.
Седова – это по мужу. Алина Седова. Моя племянница.
Я сидела ещё минуту. Сказала «спасибо», встала, вышла. На улице было минус восемь, я застегнула пальто и пошла пешком до остановки. Не поехала на такси, хотя могла. Шла и думала про сетку. Оранжевую такую, овощную, с грубыми узлами. Я в ней привезла Алинке картошки на год, когда сестра умерла в первый раз. То есть когда первый раз заболела, после смерти мужа. Алинке было двенадцать. Я её к себе взяла. Девять лет под моей крышей жила, до самого замужества.
А ещё ведь сто восемьдесят тысяч на колледж я в три приёма заплатила. Когда они с Виктором первый взнос за однушку собирали – четыреста тысяч я добавила, ещё триста они сами.
Я ей мать была. С двенадцати её лет.
Дома Серёжа меня встретил с порога.
– Ну?
– Алина, – сказала я. – Алина оформила.
Серёжа сел на табурет. Молчал.
– Иди в полицию, – сказал он потом. – Сегодня же.
– Завтра.
– Чего завтра?
– Завтра я к ней пойду на работу. В десять.
– Люба, она же уже один раз доверенность подделала. Подделает ещё. У неё доступы. Иди в полицию, не валяй дурака.
– Завтра в десять, – повторила я.
И пошла мыть пол. Когда у меня внутри тонна, я мою пол. Так с детства.
***
Утром я надела серый костюм, в котором на похороны ходила. Накрасила губы – впервые за месяц. К Алине записалась через сайт банка как обычный клиент: рассмотрение кредитной истории, тридцать минут.
Без четверти десять я сидела в коридоре её отделения. В сумке – папка с копией поддельного договора, копией доверенности, выпиской по счёту. И ещё – конверт от коллекторов.
Алина вышла из кабинета. Увидела меня. Я никогда не забуду её лицо в эту секунду. Так бледнеют только когда понимают: всё.
– Тётя Люба.
– Я записана. Седова, на десять.
Она кивнула, пропустила меня в кабинет, закрыла дверь. Села напротив. Руки положила на стол. Пальцы у неё дрожали – тонкие, накрашенные.
– Тёть Люб, я...
Я открыла сумку. Достала папку. Положила перед ней. Молча. Она смотрела на бумаги, не открывая.
– Открой.
Открыла. Посмотрела. Закрыла глаза.
– Я хотела сказать.
– Когда?
– Когда выплачу.
– То есть никогда.
Алина опустила голову. Плечи у неё мелко затряслись, и она прижала ладонь ко рту – чтобы не было слышно. Я знала эту её привычку с тринадцати лет. Так она в моей кухне сидела, когда хоронили мать.
Я смотрела на неё. И на сетку у себя в голове. Оранжевую, с узлами.
– Я тебе говорить ничего не буду долго, – сказала я. – У меня времени нет. У тебя – три дня.
Она подняла голову.
– За три дня ты находишь миллион двести. Продаёшь машину – у тебя «солярис», я знаю, в позапрошлом году брали. Занимаешь у мужа. Идёшь к свекрови. Делаешь что хочешь. Через три дня кредит закрыт.
– Тёть Люб, я не могу за три дня.
– Можешь. Иначе послезавтра в десять утра я в отделении полиции пишу заявление. На тебя – статья сто пятьдесят девятая, мошенничество в крупном размере. Твоя вторая часть, до шести лет. С банком – отдельный разговор, тебя уволят с волчьим билетом, такие, как ты, потом и в ларёк не устраиваются.
Она смотрела на меня. Уже не дрожала.
– Ты меня посадишь?
– Я тебя растила, – сказала я. – Я тебя – и закончу. Если придётся.
Я закрыла папку. Встала. Пошла к двери.
– Тёть Люб.
Я обернулась. Алина сидела за своим столом. Менеджер банка. Тридцать один год. Двое детей. Костюм, причёска. Дешёвая ручка в руке – дрожит.
– Я приеду. Сегодня.
– Я тебя не звала.
И вышла.
В коридоре стояла пожилая женщина в зелёном пуховике. Я ей улыбнулась – машинально, как клиенту улыбаются. Только в маршрутке поняла, что улыбалась.
Серёжа меня встретил с обедом. Я есть не стала. Села на диван, рассказала.
– Молодец, – сказал он. – Только в полицию всё равно надо.
– Посмотрим.
– Чего смотреть? Она же тебя на полтора лимона нагрела.
– Серёж, не сейчас.
Он замолчал. Принёс чай. Я пила и смотрела в окно. Снег таял, грязный, мартовский.
В одиннадцать ночи зазвонил телефон. Алина.
– Тёть Люб, мне поговорить надо.
***
Она приехала к двенадцати. Без Виктора. В куртке поверх пижамы, наспех. Сапоги мокрые – у нас в подъезде лужа, как ни убирай.
Серёжа открыл, посмотрел на неё, ушёл в спальню. Дверь не закрыл – чтоб слышать.
Алина села на кухне. Я налила чай. Она к чашке не притронулась.
– Тёть Люб, я не от хорошей жизни.
– Понятно.
– Ты послушай.
Я слушала. Она рассказывала час. Я не перебивала.
Виктор – муж её – стал её бить ещё в две тысячи двадцать втором. Не сильно, по правилам – чтобы синяков не было видно. Деньги все – у него. Карточки – у него. Зарплату она снимает в банкомате и сразу ему отдаёт, у себя оставляет тысяч пять на проездной. Когда мама заболела, Алина просила денег на лекарства – Виктор давал по три тысячи в неделю. Она прятала пакеты с таблетками от него, как от милиции.
Мама – Тамара – умерла в феврале. У неё трёшка осталась, на Шверника. Старая, советская, но в центре. Через неделю после похорон позвонил какой-то Константин, представился риелтором, сказал, что у Тамары перед смертью был оформлен договор пожизненной ренты – что он, Константин, обязался её содержать, а квартира после смерти переходит ему. И документы у него есть. С её подписью.
– Мам подделали, – сказала Алина. – Как я тебе подделала. Только покрупнее.
Я на это ничего не сказала.
– Тёть Люб, мне адвокат сказал – дело тяжёлое, но выиграть можно. Стоит триста тысяч. У меня нет трёхсот. У меня нет тридцати. У Виктора есть, но он сказал: «Не моя мать – не мои деньги. Подавитесь своей квартирой».
– А кредит ты на меня зачем?
– Тёть Люб, у меня было два варианта. Либо мама умерла зря и квартиру забирают чужие. Либо ты. Я выбрала тебя. Я знала, что ты прости... что ты, может быть, простишь.
Я смотрела на свои руки. Грубые, в трещинах. Кладовщицкие.
– Прощения не будет, – сказала я. – Это сразу скажу.
Алина кивнула.
– Я понимаю.
– Не понимаешь, – сказала я. – Но это уже твоя проблема.
Серёжа в спальне кашлянул. Громко. Чтобы слышно было.
– Иди домой, – сказала я. – Поздно.
Алина встала. У двери обернулась.
– Тёть Люб, кредит я отдам. Машину продам. Только... ты в полицию не пиши.
– Я не решила.
Она ушла.
Я сидела на кухне до трёх. Серёжа вышел один раз, посмотрел на меня, ушёл обратно. Понял, что говорить со мной сейчас бесполезно.
Я думала про сестру. Про Тамару. Как она в больнице последние недели не могла говорить, только моргала. Как я ей подушку поправляла. Как обещала ей: «За Алинку не переживай, у Алинки всё хорошо». Тамара тогда закрыла глаза. Я думала – уснула. А она, может, уже знала.
Утром я позвонила Михалычу. Михалыч у нас на базе с девяностых, потом уволился, стал юристом. Я ему как-то по бартеру два года картошку отпускала по себестоимости – у него жена болела. Он мне должен.
– Михалыч, мне адвокат нужен. По жилищному. Срочно.
– Кто, Андреевна?
– Я. Племянница. Сестра умершая. Договор ренты подделанный.
Михалыч помолчал.
– Двести тысяч могу скостить, до ста. Ниже – нет. Я сам не возьмусь, я не по этой части. Но дам человека, надёжного. У него такса – двести пятьдесят. Скажу – двести.
– Беру.
– Андреевна, подумай.
– Подумала.
Я положила трубку. Серёжа стоял в дверях кухни.
– Ты что делаешь?
– Иду в банк. Снимаю триста.
– Триста чего?
– Тысяч.
Серёжа сел на табурет. Тяжело сел.
– Люба. Это твои деньги. Ты их двадцать лет копила.
– Знаю.
– Ты их даже не племяннице отдаёшь – ты их отдаёшь той, которая тебя на лимон двести нагрела?
– Я их отдаю сестре. Сестра у меня одна была.
Серёжа встал.
– Ну ты дура, Любка.
– Может быть.
Он ушёл на работу, дверью не хлопнул – он у меня вообще не хлопает. Просто закрыл и ушёл.
***
Через два дня я позвонила Алине. Сказала: «В субботу в десять у меня. Адвокат приедет. Будем твою маму вытаскивать.»
Она приехала к девяти. С документами – свидетельство о смерти, выписка из домовой, копия того липового договора ренты. Адвокат – Игорь Степанович, Михалыч обещал – подъехал в десять ноль-ноль. Сухой такой, в пиджаке, портфель кожаный потёртый. Сел за стол, разложил бумаги.
– Любовь Андреевна, оплата сегодня, договор подписываем сегодня. Триста тысяч.
– Двести пятьдесят, – сказала я. – Михалыч с вами говорил.
– Двести пятьдесят, – согласился он. – И ещё пятьдесят – пошлины и экспертиза подписи. Если подпись на договоре ренты подделка, а скорее всего так и есть, это уже уголовка, но пока – гражданский процесс.
Я достала конверт. Считала при них – пятитысячными, новыми, я с книжки сняла как раз. Алина смотрела на пачку. Кулак прижала к губам, как тогда в банке. Не плакала, но и не дышала почти.
Адвокат пересчитал, выписал расписку. Подписали договор. Он уехал.
Алина осталась.
– Тёть Люб...
– Слушай меня внимательно, – сказала я. – Один раз скажу.
Она смотрела.
– Я плачу адвокату триста. За маму твою. За мою сестру. Не за тебя. Понимаешь разницу?
– Понимаю.
– Кредит свой ты гасишь сама. Миллион двести. До копейки. Машину продаёшь на этой неделе – «солярису» цена была шестьсот пятьдесят, сейчас уйдёт за пятьсот. Это половина. Остальное – в рассрочку у банка переоформляешь на себя, сегодня же, у меня доверенность напишешь нотариальную, что я отказываюсь от обязательств. Михалыч мне это объяснил.
– А дети.
– У тебя дети, – сказала я. – И двое. И от Виктора, который тебя бьёт. Подавай на развод. Имущество – пополам. С квартиры маминой – тебе доля, твоим детям – доля. Не сразу всё, в два-три года выкарабкаешься. А я – не банк. Я тебя четыре года буду на коротком поводке. Вовремя не платишь – заявление в полицию. Платишь – не пишу. Раз в три месяца я тебе звоню, ты мне говоришь, сколько внесла. С чеками.
Алина кивала. Лицо у неё стало какое-то взрослое. Старше, чем у меня сейчас.
– А заявление ты не напишешь?
– Заявление я уже написала, – сказала я. – Лежит у Михалыча в сейфе. Он его подаст в один день – если ты пропустишь хоть один платёж по графику. Я тебе верю – но не до конца. Нет. Не до конца.
Она опустила голову.
– Поняла.
– Иди.
Она встала. Дошла до двери. Обернулась.
– Спасибо.
– Не за что. Иди.
Она вышла.
Я сидела на кухне одна. Серёжа на работе. На столе остались бумаги – расписка адвоката, копия договора, пустая чашка. Я даже встать не могла минут десять. Потом всё-таки встала.
Вышла в кладовку. Там у меня всякое: банки, крупы, картошка в углу, лук. Лук в той самой сетке. Оранжевой. С узлами.
Я её взяла, вытряхнула лук в коробку. Сетку отнесла в коридор и повесила на крючок – туда, где сумки.
***
Прошло четыре года. Сейчас две тысячи тридцатый. Алине тридцать пять, мне пятьдесят восемь.
Кредит закрыт в декабре. Последний платёж – Алина прислала мне фотографию чека, я даже не открывала, открыл Серёжа и сказал: «Всё, Любка, отбилась.» Я кивнула. Сказала «понятно», пошла на работу.
Машину Алина продала в первую же неделю – не за пятьсот, а за четыреста семьдесят, торговалась. Полмиллиона ушло на гашение. Остальное – четыре года в рассрочку. С Виктором она развелась через полгода после нашего разговора. Без скандала – Виктор подписал бумаги, когда понял, что Алина в курсе всего и пойдёт до конца. Дети с Алиной. Из своего отделения она уволилась – её там и так бы выжили, но ушла сама. Устроилась в маленький банк на окраине, за меньшие деньги, обычным операционистом. Сидит в окошке, считает мелочь, штампы ставит. Зарплата – сорок пять тысяч. Всё уходило на кредит и на детей.
Тамарину квартиру отсудили через год и три месяца. Игорь Степанович нашёл, что подпись подделана не первый раз – Константин этот троих стариков уже так обработал. Сейчас под следствием. Квартиру оформили на детей Алины, по её настоянию – чтобы Виктор после развода даже близко не подходил.
Мы с Алиной видимся раз в два-три месяца. Она звонит, спрашивает, как у меня. Я говорю – нормально. На дни рождения её детей я не езжу. Подарки передаю через Серёжу. Знаю, что детям обидно – Лиле, старшей, восемь, она спрашивала: «А почему баба Люба не приходит?». Алина, говорят, ей объяснила: «Бабушка работает. Базы много».
На Новый год я к ней не еду. На свой день рождения её не зову. Тамару поминаем по телефону – созваниваемся в один день, говорим минуту.
Сетка оранжевая висит у меня в коридоре на крючке. Серёжа спросил один раз, зачем – я не ответила. Он больше не спрашивал.
Иногда смотрю на неё, когда выхожу. И ничего. Просто сетка.