Расположенный чуть ниже полярного круга, Ленинград в январе обычно имеет среднесуточную температуру от –9 до –3 °C. Однако в 1942 году температура упала до –30 °C. Солнце в середине зимы поднимается над городом только к девяти утра, находится низко над горизонтом и заходит в три часа дня. Недостаток светового дня, возможно, был даже своего рода благословением во время той ужасной зимы.
Василий Чекризов, служивший на Судомехском судостроительном заводе, отмечал, насколько ужасны были страдания в городе: ленинградцы перестали обращать внимание на артобстрелы. Он видел, как люди дрались за обломки деревянных заборов (чтобы использовать их как топливо) и как толпа раздирала на части только что убитую лошадь прямо под артиллерийскими обстрелами. Смерть была настолько обыденной, что никто не обращал внимания на трупы, усеивавшие улицы, или бесцеремонно обворовывал их.
Вера Костровицкая, преподавательница балета, вспоминала об одном конкретном трупе, облокотившемся на фонарный столб, который она видела каждый день:
Человек сидит в снегу, прислонившись спиной к столбу, укутанный в тряпки, с рюкзаком за спиной. Наверное, он шёл на Финляндский вокзал, устал и присел отдохнуть. Две недели я проходила мимо него каждый день по дороге в больницу и обратно. Он сидел: 1. без рюкзака; 2. без тряпок; 3. в одном белье; 4. голый; 5. скелет с вырванными внутренностями. Его убрали только в мае.
Мария Машкова, работавшая в публичной библиотеке, писала в своём дневнике о повседневной жизни обычных граждан в начале 1942 года:
«Мы все больны… из комнаты в комнату — мёртвые, в каждой семье — покойник. Прошёл уже почти месяц с тех пор, как Анна Яковлевна Звейнек умерла от голода. Она всё ещё лежит там, в своей промёрзшей грязной комнате — чёрная, высохшая, с оскаленными зубами. Никто не торопится её убрать и похоронить — все слишком слабы, чтобы заботиться. Через две комнаты лежит другой труп — её дочери, Аси Звейнек, которая тоже умерла от голода, пережив свою мать на двенадцать дней. Ася умерла в двух шагах от моей кровати, и мы с Всеволодом [мужем Марии] оттащили её подальше, потому что в нашей комнате было слишком тепло для мёртвого тела…»
«Отношение людей к смерти, да и сама смерть и похороны, сильно упростились. Сначала было очень трудно. Сделать гроб — его трудно достать, 500–700 рублей; выкопать могилу — за это нужно платить хлебом… Потом появились гробы напрокат, а после этого людей стали отвозить в морги на санях, просто завёрнутыми в простыни и одеяла…»
«Ася переехала к нам после смерти матери. Когда и она умерла, я с отчаянием поняла, что не могу использовать её карточки, потому что за два дня до этого её подруга исчезла вместе с ними. Кража карточек — пугающая и обыденная вещь… В магазинах и на улицах часто слышишь пронзительный, раздирающий душу крик — и понимаешь, что у кого-то украли карточки или вырвали из рук кусок хлеба. Это невыносимо гнетуще, и спасает лишь звериное равнодушие к человеческим страданиям».
Чтобы справляться с повседневными ужасами, ленинградцы создали своего рода особый язык. Трупы, которые везли по улицам на санях или телегах, называли «коконами». Дополнительное питание, которое иногда давали умирающим, называли «пайком "Умрёшь на день позже"». Прощаясь, люди уже не говорили друг другу «до свидания», а желали «не попасть в траншеи» — так называли массовые могилы, вырытые на кладбищах. Посинение кожи, сопровождавшее голод, называли «голодным загаром». Солдаты, которых отправляли собирать трупы на улицах, называли эту работу «сбором цветов» — из-за яркой ткани, которой обычно обматывали голову умершего, чтобы его было легче заметить в снегу.
Однако мрачный юмор не мог замаскировать распад общества. Государственные учреждения всех типов прекратили работу, так как их сотрудники стали слишком слабы, чтобы трудиться. Здания, в которых возникали пожары, горели по несколько дней без пожарной службы. Из-за отсутствия водопровода перед домами сооружали ящики, наполняли их песком для тушения пожаров, но эти ящики становились лишь удобным местом, где обессилевшие, голодные люди могли присесть и умереть. Переполненные больницы не справлялись с потоком больных и умирающих. Одна из больниц в феврале отправила в городской совет доклад о том, что из 181 врача на работу смогли выйти только 27, а постельное бельё не стирали уже месяц. Уборные не работали, полы не мыли, а морг и подсобные помещения были заполнены более чем тысячей трупов. В Детской больнице Раухфуса пациенты спали по два-три человека на одной кровати. У всех были вши, так как ни больных, ни простыни не мыли уже шесть недель, и почти 300 трупов были навалены в ожидании вывоза.
В гостинице, переоборудованной под больницу, условия быстро ухудшались в течение зимы, о чём рассказывала санитарка Марина Ерухманова. Немецкие бомбы вывели из строя электричество ещё в ноябре, а в январе отказал водопровод, и уборные замёрзли, потому что температура в здании опустилась до –11 °C. Пациенты начали справлять нужду в мраморных лестничных пролётах, превратив их в «жёлтую ледяную гору». В ресторане на втором этаже организовался чёрный рынок, а на санитаров нападали в тёмных коридорах. Прежний рояль гостиницы был сожжён, а обеденный зал превращён в морг.
В больнице Эрисмана патологоанатом Владимир Горшин отметил, что, по его мнению, лучший способ продержаться — это продолжать работать, независимо от производительности.
«Так мы придумываем лаборантам занятия, просто чтобы занять их. Если перестать работать, лечь — это плохо: нет гарантии, что ты снова встанешь. Одна из лаборанток умерла прямо в лаборатории. Её нашли утром свёрнутой калачиком под тёплым платком, в новых коричневых валенках. Она не пошла домой — было слишком далеко. У другой ассистентки муж был убит на улице во время артобстрела. Она отсутствовала два дня, а потом вернулась к работе — её припухшее от водянки лицо ещё больше распухло от слёз. Она молчит. Работа продолжается? Да, продолжается, как-то. Главное — не сдаваться».
Ленинград отчаянно нуждался в освобождении. После успешной обороны Москвы Ставка уверовала в то, что война повернулась вспять, и выбить немцев из России — это просто вопрос наступления по всей линии соприкосновения.
В общих чертах план на севере состоял в том, чтобы силами Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов прорвать немецкую оборону от Ленинграда на юг до Старой Руссы. 59-й армии под командованием генерал-майора Ивана Галанина предстояло нанести первый удар и прорвать немецкие позиции южнее Чудова. Затем должна была последовать 2-я ударная армия генерал-лейтенанта Григория Соколова, которой предстояло развить прорыв и взять Любань. В районе, где Волховский и Северо-Западный фронты соприкасались, их подразделения должны были совместными действиями уничтожить южный фланг немецкой 18-й армии под Новгородом. Тем временем 54-я армия Ивана Федюнинского должна была атаковать 18-ю армию на севере, а Ленинградский фронт — прорвать кольцо блокады, наступая на юг через Неву.
Мария Машкова, работавшая в публичной библиотеке, писала в своём дневнике о повседневной жизни обычных граждан в начале 1942 года:
- «Мы все больны… из комнаты в комнату — мёртвые, в каждой семье — покойник. Прошёл уже почти месяц с тех пор, как Анна Яковлевна Звейнек умерла от голода. Она всё ещё лежит там, в своей промёрзшей грязной комнате — чёрная, высохшая, с оскаленными зубами. Никто не торопится её убрать и похоронить — все слишком слабы, чтобы заботиться. Через две комнаты лежит другой труп — её дочери, Аси Звейнек, которая тоже умерла от голода, пережив свою мать на двенадцать дней. Ася умерла в двух шагах от моей кровати, и мы с Всеволодом [мужем Марии] оттащили её подальше, потому что в нашей комнате было слишком тепло для мёртвого тела…»
«Отношение людей к смерти, да и сама смерть и похороны, сильно упростились. Сначала было очень трудно. Сделать гроб — его трудно достать, 500–700 рублей; выкопать могилу — за это нужно платить хлебом… Потом появились гробы напрокат, а после этого людей стали отвозить в морги на санях, просто завёрнутыми в простыни и одеяла…»
«Ася переехала к нам после смерти матери. Когда и она умерла, я с отчаянием поняла, что не могу использовать её карточки, потому что за два дня до этого её подруга исчезла вместе с ними. Кража карточек — пугающая и обыденная вещь… В магазинах и на улицах часто слышишь пронзительный, раздирающий душу крик — и понимаешь, что у кого-то украли карточки или вырвали из рук кусок хлеба. Это невыносимо гнетуще, и спасает лишь звериное равнодушие к человеческим страданиям».
Чтобы справляться с повседневными ужасами, ленинградцы создали своего рода особый язык. Трупы, которые везли по улицам на санях или телегах, называли «коконами». Дополнительное питание, которое иногда давали умирающим, называли «пайком "Умрёшь на день позже"». Прощаясь, люди уже не говорили друг другу «до свидания», а желали «не попасть в траншеи» — так называли массовые могилы, вырытые на кладбищах. Посинение кожи, сопровождавшее голод, называли «голодным загаром». Солдаты, которых отправляли собирать трупы на улицах, называли эту работу «сбором цветов» — из-за яркой ткани, которой обычно обматывали голову умершего, чтобы его было легче заметить в снегу.
Однако мрачный юмор не мог замаскировать распад общества. Государственные учреждения всех типов прекратили работу, так как их сотрудники стали слишком слабы, чтобы трудиться. Здания, в которых возникали пожары, горели по несколько дней без пожарной службы. Из-за отсутствия водопровода перед домами сооружали ящики, наполняли их песком для тушения пожаров, но эти ящики становились лишь удобным местом, где обессилевшие, голодные люди могли присесть и умереть. Переполненные больницы не справлялись с потоком больных и умирающих. Одна из больниц в феврале отправила в городской совет доклад о том, что из 181 врача на работу смогли выйти только 27, а постельное бельё не стирали уже месяц. Уборные не работали, полы не мыли, а морг и подсобные помещения были заполнены более чем тысячей трупов. В Детской больнице Раухфуса пациенты спали по два-три человека на одной кровати. У всех были вши, так как ни больных, ни простыни не мыли уже шесть недель, и почти 300 трупов были навалены в ожидании вывоза.
В гостинице, переоборудованной под больницу, условия быстро ухудшались в течение зимы, о чём рассказывала санитарка Марина Ерухманова. Немецкие бомбы вывели из строя электричество ещё в ноябре, а в январе отказал водопровод, и уборные замёрзли, потому что температура в здании опустилась до –11 °C. Пациенты начали справлять нужду в мраморных лестничных пролётах, превратив их в «жёлтую ледяную гору». В ресторане на втором этаже организовался чёрный рынок, а на санитаров нападали в тёмных коридорах. Прежний рояль гостиницы был сожжён, а обеденный зал превращён в морг.
В больнице Эрисмана патологоанатом Владимир Горшин отметил, что, по его мнению, лучший способ продержаться — это продолжать работать, независимо от производительности.
«Так мы придумываем лаборантам занятия, просто чтобы занять их. Если перестать работать, лечь — это плохо: нет гарантии, что ты снова встанешь. Одна из лаборанток умерла прямо в лаборатории. Её нашли утром свёрнутой калачиком под тёплым платком, в новых коричневых валенках. Она не пошла домой — было слишком далеко. У другой ассистентки муж был убит на улице во время артобстрела. Она отсутствовала два дня, а потом вернулась к работе — её припухшее от водянки лицо ещё больше распухло от слёз. Она молчит. Работа продолжается? Да, продолжается, как-то. Главное — не сдаваться».
Ленинград отчаянно нуждался в освобождении. После успешной обороны Москвы Ставка уверовала в то, что война повернулась вспять, и выбить немцев из России — это просто вопрос наступления по всей линии соприкосновения.
В общих чертах план на севере состоял в том, чтобы силами Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов прорвать немецкую оборону от Ленинграда на юг до Старой Руссы. 59-й армии под командованием генерал-майора Ивана Галанина предстояло нанести первый удар и прорвать немецкие позиции южнее Чудова. Затем должна была последовать 2-я ударная армия генерал-лейтенанта Григория Соколова, которой предстояло развить прорыв и взять Любань. В районе, где Волховский и Северо-Западный фронты соприкасались, их подразделения должны были совместными действиями уничтожить южный фланг немецкой 18-й армии под Новгородом. Тем временем 54-я армия Ивана Федюнинского должна была атаковать 18-ю армию на севере, а Ленинградский фронт — прорвать кольцо блокады, наступая на юг через Неву.
К сожалению, готовность сил в регионе не соответствовала агрессивности наступательных планов. На бумаге живая сила значительно превосходила русских, но у Волховского фронта Мерецкова, например, почти не было авиации. 59-я и 2-я ударная армии были укомплектованы плохо обученными новобранцами, не имевшими боевого опыта, в то время как противостоявшие им немцы были закалёнными в боях ветеранами. Многие подкрепления прибывали из открытой русской степи и были напуганы лесами и болотами этого региона. Многие из тех, кто вошёл в состав новых лыжных батальонов, не умели ходить на лыжах. Кроме того, артиллерия Красной армии в этом районе испытывала нехватку всего — от боеприпасов до продовольствия для канониров.
Несмотря на недостатки, Сталин настаивал на начале нового наступления в первых числах января. Он отправил письмо, в котором дал понять Мерецкову, что ему доверено «историческое дело», и что от него ожидают скоординированного, «мощного удара по врагу», а не втягивания в «серию мелких стычек». Сталин пожелал Мерецкову успеха, но было ясно, что он ждёт результатов.
Силы Мерецкова начали наступление под Киришами 4 января, которое было быстро остановлено и контратаковано подразделениями 12-й танковой дивизии. Но незадолго до этого советским танкам удалось обнаружить в тылу немцев полевой госпиталь, и они проутюжили лечебные палатки, раздавив их и их обитателей гусеницами. Южнее 59-я и 2-я ударная армии начали наступление через замёрзшую реку Волхов 7 января, но были рассечены на открытом льду немецким оборонительным огнём. Две армии не успели завершить развёртывание на исходных позициях, и люди бросались в бой прямо по мере прибытия. 2-я ударная армия быстро потеряла 3000 человек, несмотря на то, что начальник штаба ОКХ (Верховного командования сухопутных сил) генерал Франц Гальдер отметил в своём дневнике, что на севере не происходит ничего значительного, о чём стоило бы упоминать.
Из-за этого раннего отсутствия успеха Сталин разрешил Мерецкову сменить несколько некомпетентного Соколова на посту командующего 2-й ударной армией на командующего 52-й армией генерал-лейтенанта Клыкова. Генерал-лейтенант Всеволод Яковлев принял командование 52-й армией. Но Сталин становился всё более нетерпеливым и отдал Мерецкову новые приказы: включить 2-ю ударную армию в состав сил первоначального прорыва вместо того, чтобы удерживать их для развития успеха. Возобновлённые атаки двух армий по открытой местности замёрзшего Волхова не принесли почти никаких результатов, хотя небольшие подразделения 52-й армии сумели просочиться сквозь линии, занятые Голубой дивизией (испанскими добровольцами).
Для того чтобы русские смогли добиться какого-либо успеха во взламывании немецких оборонительных линий (которые обычно представляли собой две траншеи, расположенные примерно в трёх милях друг от друга, каждая с бункерами и перекрёстным огнём на местности, намеренно лишённой укрытий), им нужно было дождаться пополнения запасов артиллерийских боеприпасов. Затишье в боях совпало с паузой в действиях немцев, пока они проводили реорганизацию командования группы армий «Север». После провала Тихвинской наступательной операции в конце 1941 года командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Вильгельм Риттер фон Лееб заявил Гитлеру, что намерен уйти в отставку, если ему не будет предоставлена свобода и полномочия маневрировать своими силами по своему усмотрению. Гитлер уже начал заменять старших офицеров после неудачи под Москвой, поэтому в начале января он подарил 64-летнему фон Леебу загородное поместье в качестве подарка на выход на пенсию и заменил его генерал-полковником Георгом фон Кюхлером, командующим 18-й армией. Генерал-полковник Георг Линдеманн, командир 1-го армейского корпуса, принял командование 18-й армией.
Пока Волховский фронт собирался с силами, Ленинградский фронт готовился приступить к своей роли в наступлении. Командир взвода Константинов вспоминал, как получал приказы, предписывающие полуголодным, измождённым солдатам внутри блокадного кольца начинать атаки. Он подчёркивает, насколько реальность для тех, кто отдавал приказы о наступлении, и для тех, кто находился на земле и их получал, могла быть разной.
«Мы были поражены. Всем было абсолютно ясно, что никакое наступление невозможно… во-первых, потому что речь шла о людях, опухших от голода… Командир батальона уточнял задачу… командиру 4-й роты, который слушал его очень задумчиво и в конце концов безразлично пробормотал: "Нас порубают". Командир батальона перешёл к 5-й роте и повернулся ко мне. "Товарищ Константинов, перед вами стоит следующая задача. Ваш взвод должен дойти сюда". Он показал на карте… "Во время наступления – продолжил он, – вы вместе с 1-м и 2-м взводами должны прорвать оборону противника, а затем продвигаться вперёд, чтобы выйти к хутору Песочный, вот сюда"».
Константинов спросил, как далеко находится хутор. Когда ему ответили, что примерно в семи километрах, глубоко в тылу врага, он и другие командиры взводов не смогли удержаться от того, чтобы переглянуться и усмехнуться. Командир батальона потребовал объяснить, что их так развеселило.
«Ну, почему бы нам не посмеяться? В конце концов, нельзя же серьёзно думать, что взвод из роты полуживых людей сумеет прорвать линию глубоко эшелонированной, укреплённой и совершенно не разведанной немецкой обороны, а затем эти 20 человек выполнят конкретную задачу: пробьются на 7 километров и возьмут хутор. Это же просто безумие, в конце концов. Правда в том, что этих людей скосит пулемётами ещё до того, как они смогут преодолеть 400 метров до немецких траншей. Ведь они едва способны бежать или ползти!»
Константинову и другим ответили, что приказы не обсуждаются и что все проблемы уже были рассмотрены на уровне дивизии и выше. Их также накормили патриотической риторикой о необходимости героев для прорыва блокады, потому что, как сказал товарищ Сталин, нет такой крепости, которую не могли бы взять большевики, и все большевики должны гордиться тем, что отдадут свои жизни за родину и великого Сталина.
В конечном итоге наступление отменили, но дивизию Константинова вскоре отправили на усиление 54-й армии, где их бросили в бой. Позже он описал тот бой, в котором был ранен взрывом:
«За всё время очень короткого боя я не видел ни одного своего самолёта, ни одного разрыва тяжёлого артиллерийского снаряда, ни одного танка. Всё существовало только на бумаге, в штабных планах… У орудий, которые чудом до нас дошли, не было снарядов… Бой длился недолго. Брошенные в лобовую атаку без артиллерийской поддержки, роты были скошены одна за другой пулемётным огнём противника. Немецкие миномётные батареи буквально засыпали нас снарядами… Через три часа в полку осталась горстка людей… Мне повезло, потому что подавляющее большинство раненых умирали, или, скорее, замерзали насмерть…»
Когда в последнюю неделю января наступление советских войск на Волховском фронте возобновилось, Мерецков отвёл 59-ю армию на юг, чтобы оказать помощь терпящим бедствие 52-й и 2-й ударной армиям. Это позволило наступающим частям создать и удержать позиции на западном берегу реки Волхов. Немецкая оборона была прорвана у деревни Мясной Бор, и Мерецков направил в прорыв 13-й кавалерийский корпус. Хотя изначально ширина прорыва составляла всего около двух миль (3,2 км), через него смогли пройти несколько дивизий — как пехотных, так и кавалерийских.
Хотя это было тревожно, немцам удалось удержать прорвавшиеся силы от поворота на север к Любани (их первоначальной цели) или от наступления на северо-запад к кольцу ленинградской блокады. Ограничив прорыв Красной армии продвижением на запад, на пустующую территорию, немцы вынудили русских оборонять длинный и всё растущий выступ. Кроме того, 38-й армейский корпус (16-й армии вермахта) продолжал удерживать Земтицы (прекратите хихикать) на южной стороне прорыва, в то время как 1-й армейский корпус (18-й армии) контролировал Спасскую Полисть на северной стороне прорыва. Обе стороны понимали: если эти два корпуса смогут соединиться и закрыть «коридор», советские дивизии, прорвавшиеся на запад, окажутся в ловушке. И наоборот, если прорвавшимся советским частям удастся повернуть на север и соединиться с 54-й армией или Ленинградским фронтом, немецкие силы южнее Ладожского озера будут окружены.
К середине февраля Мерецков всё ещё посылал подкрепления через «коридор» в попытке помочь 2-й ударной армии прорвать оборону немцев южнее Любани. Один из бойцов советского лыжного батальона так описал сложность немецких оборонительных позиций:
«Мы штурмовали деревни, наполовину занесённые снегом… Перед избами тянулась совершенно голая полоса снега шириной 200–300 метров. Всё, что мешало обзору, немцы убрали. Деревья… были срублены и использованы для укреплений. Бани, сараи и другие хозяйственные постройки были разобраны и сожжены. Не оставили даже пней или заборов. А земля перед избами была усеяна минными полями, обычными проволочными заграждениями и колючей проволокой. За ними шли траншеи полного профиля… Между избами были доты, бункеры и пулемётные точки… Они спали на мягких кроватях и имели достаточно времени, чтобы жарить, варить и нарезать свою еду. А когда им угрожала опасность — одни бежали к дотам и бункерам, другие – в траншеи».
Нет никаких доказательств того, что немецким фронтовикам жилось намного лучше, чем их советским коллегам. Хотя немецкие солдаты, которых описывает боец, возможно, и могли зайти в избу, укрыться от ветра и, возможно, поспать на куче сена, вряд ли они питались роскошными свежеприготовленными горячими блюдами, как это представляется. Но его горькие предположения понятны, учитывая обстоятельства, в которых он находился. Помимо немецкой обороны, условия на фронте были ужасными и сдерживали советское продвижение не меньше, чем немецкие пулемёты. Полковник из медицинской части Красной армии писал в своём дневнике о «страшной сцене», свидетелем которой он стал, находясь в «мешке» прорыва. Он описывал, как было невыносимо холодно, и раненые, а также все, кто прекращал двигаться, быстро замерзали. Он описывал не только русских; он также писал о немецких снайперах, которые замерзали насмерть, прячась на деревьях; русские солдаты называли их «кукушками».
Неспособность Мерецкова решительно прорвать немецкую оборону, как и следовало ожидать, делала Сталина нетерпеливым. В конце февраля Сталин обвинил Мерецкова в том, что тот вёл те самые мелкие, локальные атаки, которых ему было приказано избегать. В ответ Мерецков сослался на отсутствие авиационного прикрытия, артиллерийских боеприпасов и танков. Сталин потребовал возобновить наступление 54-й армии на севере с целью соединиться со 2-й ударной армией. Чтобы обеспечить выполнение приказов, Ставка направила из Москвы делегацию вместе с генерал-лейтенантом Андреем Власовым. Власов имел репутацию человека, который неоднократно успешно выводил свои войска из окружения (в частности, под Киевом), а также командовал армией при обороне Москвы. Теперь он должен был стать заместителем командующего Волховским фронтом при Мерецкове. Прибывшие из Москвы также уволили начальника штаба и начальника оперативного отдела 2-й ударной армии. Когда Мерецков попросил отсрочку, чтобы усилить и пополнить 13-й кавалерийский корпус свежей дивизией из 4-й армии и фуражом для лошадей, а также выдвинуть артиллерию вперёд, ему ответили, что он получит запрошенное подкрепление, но отсрочки не будет. Что ещё хуже для Мерецкова, 27 февраля немцы отбили посёлок Красная Горка с помощью охватывающих атак с востока и запада, отрезав при этом советскую кавалерийскую дивизию и стрелковую дивизию. 54-я армия Федюнинского возобновила атаки 28 февраля и смогла подойти на несколько миль к Любани, но так и не создала реальной угрозы городу. 2-я ударная армия продолжала нести тяжёлые потери ради незначительных успехов.
Тем временем немецкое командование планировало серию контрнаступлений по мере приближения весны. Кюхлер и Гитлер доработали планы на севере по отсечению советского наступления через реку Волхов после интенсивной воздушной атаки. Как и сам город Ленинград, после того как 2-я ударная армия будет отрезана, немцы не станут предпринимать усилий по её уничтожению, а лишь будут сдерживать, позволяя умереть с голоду. Это было продиктовано не только жестокостью, в этом была своя логика. Немецкие силы были нужны южнее озера Ильмень для запланированного прорыва с целью освободить шесть немецких дивизий, попавших в Демянский котёл. Тем, кто изучал Сталинградскую битву, это, вероятно, покажется знакомым…1
Мистер Широкая перспектива! Сосредоточьтесь!
Извините, вернёмся к Ленинградской области. Немецкое наступление на Волхове, получившее кодовое название Raubtier («Хищник»), было отложено до 15 марта, когда и личный состав, и авиация были готовы. Силы 1-го армейского корпуса составляли северную клешню и отвечали за перерезание советской линии снабжения под кодовым названием «Эрика». Силы 38-го армейского корпуса (теперь находившегося под контролем 18-й армии, чтобы 16-я армия могла сосредоточиться на операциях южнее озера Ильмень – перспектива… сосредоточьтесь…) составляли южную клешню и отвечали за перерезание второй советской линии снабжения через Волхов под кодовым названием «Дора». Первоначально немецкие атаки были ненамного успешнее советских, но при поддержке с воздуха двум клешням удалось прогрызть себе путь.
Когда Ставка услышала о немецких атаках через пару дней после их начала, Мерецкову сообщили, что он лично отвечает за то, чтобы 2-я ударная армия не была отрезана. Ему также напомнили о его долге продолжать наступление на Любань. Однако прежде чем Мерецков успел что-либо сделать, «Эрика» была перерезана северной немецкой клешнёй. 19 марта «Дора» была перерезана с юга, а на следующий день две клешни с трудом соединились, отрезав 2-ю ударную армию. Две линии снабжения стали центром невероятно ожесточённых боёв, поскольку русские бросали всё, что могли найти, на немцев в попытке вновь открыть коридор к окружённой армии. Молодой офицер Красной армии описывал:
«Хоронить мёртвых было негде – под поверхностью земля везде была глубоко промёрзшей, либо везде были деревья, либо снег по пояс. Все поляны были усеяны трупами. Мы ходили среди них, садились на них, лежали рядом с ними. Когда нужно было отметить тропу в лесу или проходы в снегу, тела погибших использовали вместо придорожных столбов».
Тяжёлые бои начали беспокоить Линдеманна, командующего 18-й армией. Его наличные силы были растянуты и истощены. Начальник его штаба писал: «Для армии постепенно становится невозможным помешать русским захватить Любань, поскольку у нас недостаточно для этого людей». Внутри советского выступа условия в теперь уже закрытом «коридоре» добавляли исключительного ужаса боям. Весенняя оттепель превратила дороги в грязь, и движение чего-либо на колёсах стало почти невозможным. Но затем температура внезапно падала, и всё и все, кто застрял в грязи, становились замёрзшей частью ландшафта.
Бои за «коридор» продолжались весь март; линия снабжения «Эрика» несколько раз переходила из рук в руки. И Гитлер, и Ставка требовали результатов. Со стороны русских Мерецков планировал, что 52-я армия (в которой оставалось всего около четырёх дивизий) сосредоточит свою атаку на южной части спорного коридора, в то время как 2-я ударная армия продолжит наступление на Любань. Со стороны немцев Кюхлер в конечном итоге уволил командующего 38-м армейским корпусом Фридриха-Вильгельма фон Шапюи, который затем уехал домой и застрелился.
К началу апреля и «Дора», и «Эрика» вновь находились под контролем Красной армии, но замёрзший Волхов таял, и припасы можно было доставлять через реку только по мостам, которые находились под постоянными бомбардировками немецкой авиации и артиллерии. Внутри «мешка» кавалерийские части 2-й ударной армии могли справляться с нехваткой припасов, поедая лошадей. К счастью для пехоты, у которой не было лошадей, тающий снег обнажил море трупов, с которых они могли поживиться, – те, кто был убит в ходе зимних боёв. Оружие и боеприпасы давно исчезли, их забрали во время сражений, но у многих павших были ценности: пайки, табак и даже алкоголь. Конечно, все эти трупы таили в себе и потенциальную опасность заболеваний, не говоря уже о зловонии, и были сформированы похоронные команды, пытавшиеся зарывать трупы в грязь под постоянной угрозой немецких пулемётов.
Внутри Ленинграда таяние снега обнажило столь же мрачную картину. Тысячи трупов тех, кто умер от голода или замёрз насмерть осенью и зимой, теперь лежали по всему городу. С большинства была снята одежда, у многих были вырезаны мясистые части или отрублены целые конечности – несомненные признаки каннибализма.
Ведомство, отвечавшее за кладбища и морги в Ленинграде, называлось «Похоронное дело» (или Похоронный трест), и оно, как и остальные городские службы, было полностью перегружено. Обескровленный персонал не мог справиться со всеми трупами, а гробов и отдельных могил не хватало. Чтобы справиться с ситуацией, городские кладбища рыли траншеи для массовых захоронений, но гробы и могилы можно было временно арендовать для похорон, после чего тело извлекали и бросали в траншею, чтобы гроб и могилу можно было использовать повторно. В середине января кладбищам города было приказано рыть больше и шире братские могилы, используя взрывчатку и промышленные экскаваторы, чтобы взломать промёрзшую землю. В каждом из пятнадцати районов города были открыты временные морги, чтобы справиться с наплывом тел. Дальнейший приказ в феврале предписывал каждому району выделить шесть грузовиков и прицепов для вывоза трупов из моргов и больниц. За одну неделю февраля только на Пискарёвское кладбище ежедневно доставляли от шести до семи тысяч трупов. В марте кирпичные печи были переоборудованы в крематории, а в апреле открылось ещё шестнадцать моргов. Массовые захоронения продолжались до мая, и Похоронный трест сообщил, что было вырыто и заполнено в общей сложности 662 братские могилы. В неиспользуемом песчаном карьере захоронили ещё 60 000 человек, а в противотанковом рву – 10 000. Даже некоторые воронки от бомб использовались как братские могилы. Точных данных о количестве людей, умерших в первую блокадную зиму, нет, но большинство оценок составляют от 500 000 до 600 000 человек.
Небольшое отступление: Из всех этих ужасных историй, происходивших в то время в Ленинграде и его окрестностях, «аренда могил» вызывает у меня наибольшее отвращение. Это напоминает мне похороны моей мамы и бабушки, у каждой из которых, конечно, был свой гроб и своя могила. Но после того, как их опустили в землю, я помню, как на обоих похоронах видел кладбищенских рабочих, маячивших на заднем плане, небрежно прячущихся-но-не-прячась, изображающих посетителей других могил в своих грязных сапогах и рабочих штанах, дожидающихся конца церемонии, чтобы прийти и закопать яму. Меня это почему-то тревожило – вероятно, потому что это превращало похороны члена семьи просто в чью-то работу, которую нужно пережить, – и я специально приходил позже в тот же день, чтобы привести всё в порядок (смахнуть грязь с надгробия, убрать сухой лист и подобную незначительную ерунду, глупо). Я не могу представить, как можно смотреть на этих рабочих и думать: «А, вот парни, которые придут, когда я уйду, чтобы вытащить маму из могилы, достать её из гроба и бросить в яму с кучей других мертвецов». Возможно, это просто совпадение, потому что их похоронили на одном кладбище с разницей в несколько месяцев. Как бы то ни было, вернёмся к 1942 году на реку Волхов…
После неудач в первой четверти года на Волховском фронте Клыкова на посту командующего 2-й ударной армией сменил Власов, который, как упоминалось, имел репутацию человека, способного вывести свои войска из окружения. Кроме того, Ставка решила упразднить Волховский фронт. Его силы были поглощены Ленинградским фронтом под командованием Хозина. Мерецков был переназначен заместителем командующего Западным фронтом, а затем получил под командование 33-ю армию. Хозин немедленно занялся планированием освобождения окружённой 2-й ударной армии, придя к выводу, что лучший способ предотвратить уничтожение окружения – это попытаться отвести её назад на восток, откуда она изначально прорвалась. Для российских войск это означало сражаться на участке, где немцы неплотно замкнули котёл, – участке, который теперь называли «Долиной смерти».
Прежде чем план Хозина по спасению 2-й ударной армии удалось осуществить, Ставка вновь отделила бывшие армии Волховского фронта от Ленинградского фронта. Была создана Волховская группа войск, состоявшая из Ладожской группы и Волховской группы; им было приказано атаковать северную сторону «Долины смерти». 2-я ударная армия начала изначально запланированную попытку прорыва 24 мая и смогла эвакуировать многих раненых, а также часть артиллерии и то, что осталось от 13-го кавалерийского корпуса. Кюхлер приказал Линдеманну возобновить усилия 1-го и 38-го армейских корпусов по полному закрытию котла. Прежде чем остатки 2-й ударной армии смогли предпринять попытку прорыва и соединиться с 59-й армией, немцы вновь атаковали «Долину смерти» с севера и юга. При поддержке авиации 1-й и 38-й корпуса смогли вновь соединиться 30 мая. Русские направили свежую стрелковую дивизию, чтобы попытаться вновь открыть коридор 3 июня, но она была уничтожена, потеряв около 50% личного состава. Последняя попытка была предпринята 5 июня: 59-я и 2-я ударная армии атаковали с противоположных направлений, пытаясь прорвать 1-й немецкий армейский корпус, но она провалилась, и 2-я ударная армия была оттеснена глубже в котёл, в то время как немцы укрепили свои позиции в «Долине смерти».
8 июня Ставка направила очередную делегацию с целью уволить Хозина с поста командующего Ленинградским фронтом за его неспособность спасти 2-ю ударную армию. Его заменил генерал-лейтенант Леонид Говоров, которому предстояло переключить внимание на прорыв ленинградской блокады. Советские войска между Ладожским озером и озером Ильмень были вновь преобразованы в Волховский фронт и опять переданы под командование Мерецкова. Хозин сменил Мерецкова на посту командующего 33-й армией.
Для оказавшейся в ловушке 2-й ударной армии ситуация продолжала ухудшаться с наступлением лета. Были предприняты символические усилия по снабжению их по воздуху, но к концу июня измотанные войска выживали на 50 граммах сухарей в день и практически израсходовали боеприпасы. Что ещё хуже для них, немцы начали заменять свои пулемёты MG-34 на новые MG-42. MG-42 имел настолько высокую скорострельность, что издавал характерный рвущий звук. Из почти 30 000 человек (солдат и гражданских), остававшихся в котле, некоторым удавалось просочиться через немецкие линии поодиночке или небольшими группами. Последняя попытка прорвать немецкие позиции через реку Полисть была предпринята в форме самоубийственной атаки сквозь немецкий огонь, но был достигнут небольшой прорыв, позволивший нескольким тысячам человек выбраться в безопасное место. Медсестра, находившаяся среди одной из последних групп, выбравшихся наружу, описывала это испытание как пребывание в аду. «Кругом гремел гром, всё было в огне, а трассирующие пули со свистом проносились мимо, словно маленькие факелы». Выжившие ползли по грязи «как ящерицы», добираясь до безопасного места «по одному и по двое».
Немцы окончательно запечатали котёл 25 июня. Связь с Власовым была потеряна, и в котёл был отправлен последний самолёт, чтобы вывезти его. Власов предпочёл остаться со своими людьми, и он вместе с небольшой группой выживших солдат и офицеров бродил по болотам и лесам, в конце концов разбившись на мелкие группы, чтобы избежать пленения. Сам Власов избегал плена до 13 июля, когда местный житель передал его немцам в обмен на корову, немного табака и водки и свидетельство о благонадёжности. Власова отправили в тюрьму на Украине, где немцы содержали советских старших офицеров. Именно там Власов начал сотрудничать с антибольшевистской группой, формируя из военнопленных подразделения для борьбы против Красной армии. Красноармейцы, сталкивавшиеся с ними, часто называли эти подразделения «власовцами». Естественно, такие предатели, если их захватывали советские войска, подвергались жестокому обращению: офицеров быстро казнили, а их солдат отправляли в трудовые лагеря. Власов был захвачен в апреле 1945 года и отправлен в Москву, где предстал перед судом, был признан виновным в измене и казнён в августе 1946 года. В советской истории он навсегда остался трусливым предателем, который должен был застрелиться, как генерал Александр Самсонов в Первую мировую войну, когда его армия была окружена под Танненбергом в 1914 году.
Бои на Волхове и наступление на Любань обошлись Красной армии примерно в 400 000 потерь в первой половине 1942 года, включая потерю 2-й ударной армии. Это, по крайней мере, «официальные» данные. Многие тела так и не были найдены в лесах и болотах, где шли бои. Например, в ходе поисковой операции в 1990-х годах у Мясного Бора было обнаружено более 3000 тел. Немецкие потери были значительно меньше, но бои не прошли для них даром. Солдат испанской «Голубой дивизии», воевавшей на стороне немцев, писал в своём дневнике, что у находившихся там солдат был вид лунатиков.
Их разговор бессвязен, в нём не хватает половины слов. У них впалый, потерянный взгляд, безжизненный, с лихорадочным блеском и затуманенный. Они ужасно похудели и почернели от пороха. Можно сказать, что тень смерти, которая была так близка к ним и столько раз повторяла своё дело у них на глазах, всё ещё витает над ними.
Другой солдат писал в своём дневнике о новом взгляде на жизнь, сформировавшемся в результате всего этого смертоубийства. Его запись очень близка мне, и, хотя она и относится к этой истории, я солгал бы, если бы сказал, что включил её не по полуэгоистичным причинам.
…исчезновение хороших друзей и товарищей имеет и этот положительный аспект… Мы убиваем и умираем просто потому, что. Это скрытый инстинкт в человечестве, который мы любим приукрашивать красивыми словами… Чем больше мы пренебрегаем жизнью и чем меньше мы её желаем, тем интенсивнее мы её проживаем.