Глава 15
Зал суда затих, когда встала Катя. Работники детского дома догадывались, что она слишком много знает. Это только на первый взгляд казалось, что девочка не боится, — на самом же деле внутри у неё всё дрожало, а ладони стали влажными и руки дрожали . Она сжала их за спиной, чтобы никто не заметил, и расправила плечи.
Судья, строгая женщина с проницательным взглядом, от которого хотелось тут же признаться во всех грехах, спросила
— Катя, ты готова дать показания?
Она кивнула, стараясь не смотреть в сторону потерпевших. Все они улыбались ей раньше, угощали конфетами, хвалили за игру на сцене, говорили, что она «будущая актриса». Теперь эти улыбки казались ей фальшивыми, а воспоминания — искажёнными, будто кто‑то специально подменил правду.
— Расскажи, всё, что ты знаешь— мягко попросила судья.
Катя взглянула на адвоката, и тот еле заметно кивнул.
- Их главный спонсор, который похож на бандита, приходил ко мне в камеру и сказал, что те показания, что я давала ранее, изъяты из дела, но если я не буду молчать и продолжу рассказывать о том, что знаю, то меня убьют. А когда я сказала, что не боюсь умереть, скорее встречусь с родителями и братом, он сказал, что тогда детский сгорит, вместе с детьми и персоналом. Если я этого не хочу, мне надо молчать. Понимаете, с их связями они смогут сделать всё, что захотят. Они хозяева жизни.
- Катя - обратился к ней адвокат - ты готова давать показания?
- Да, готова, мне больше нечего и некого терять.
- Катя, расскажи суду и присяжным всё, что тебе стало известно.
- То, что рассказала Лидия Витальевна - это правда. Они забирали детей помладше и увозили в Москву в основном к вокзалам, а потом заставляли их просить милостыню.
- Как часто? - спросил адвокат
-Да почти каждый день, за редким исключением, если погода была плохая. Если они отказывались, то их били. Мой брат тоже был там, только он ни о чём мне не говорил, зато девочка, заливаясь слезами из-за страха, сказала мне, чтобы Мишу я не искала, он умер. Миша не хотел этим заниматься, ему грозили, что меня убьют, они знали, на какую точку давить. Девочка, что мне рассказала, очень худенькая, прямо прозрачная и всё время плакала, ей прохожие давали больше всего денег, так они, сволочи, её били специально, чтобы она плакала и получала больше денег. За вечер каждый из детей мог заработать две-три тысячи. Народ у нас добрый, детям дают охотнее, чем взрослым, они, наверное, не догадывались, что эти деньги у них забирают наши спонсоры. Там были не только дети нашего детского дома, но и из других тоже, потому что эта девочка не знала тех детей. В тот вечер ей дали очень много, и она решила взять пятьсот рублей себе, думала, что никто не заметит, но эти бандиты заметили.
- Выворачивай карманы - крикнули на неё, — нехорошо воровать - и когда она отдала пятьсот рублей, этот бугай ударил ребёнка по лицу и разбил ей нос,
Миша это увидел из автобуса и высочил с криком - Не бей её - и чем-то ударил его в спину. Этого было достаточно, свалить пинком ребёнка на землю и пинать до тех пор, пока он не затих. А ему было всего шесть! Понимаете! Ему бы жить да жить! Он уже в шесть был настоящим мужчиной, потому что его так воспитывал папа
— Мужчины, сынок, должны облегчать жизнь женщинам. И он это знал.
- Сначала всё нашим девочкам - учил его папа - а потом нам с тобой.
Поэтому он и бросился в защиту девочки. И вы думаете, директор этого не знала? Или завуч? Вот интересно спросить бы у них, своих детей они бы отдали в аренду? - и она посмотрела на нового директора. Если бы в этот момент увидели прокурора, то удивились бы. Он сидел с закрытыми глазами, держась за голову. У него было два сына семи лет — двойняшки. Видимо, он представил их, сидя на земле у вокзала.
- Кать, что вы сделали, узнав об исчезновении брата?
- Я не поверила в то, что он сбежал, он слишком был ко мне привязан. Я ходила несколько раз к директору, но она только кричала на меня, она же знала, что Миша мёртв. Я долго плакала, но понимала, надо чем-то заняться и пошла к тёте Вере в столовую. Мне было с ней хорошо, она добрая женщина и всему учила меня. Да я и сама люблю готовить. Я ведь не хотела никого убивать, правда, но когда у директора был день рождения, они устроили настоящий банкет: смеялись, танцевали. Пришёл их главный спонсор, им было весело. Ведь ни у них погиб ребёнок, до Миши никому не было дела. Я стола в тёмном углу и плакала. Плакала по Мише, по несправедливости жизни. Из зала вышли в тот момент двое: директриса и спонсор
- Вы меня подвели под монастырь- говорила директор, что мне говорить девчонке, она меня замучила. Неужели нельзя было аккуратнее?
- Не переживайте - сказал спонсор, - вы получили за это десять миллионов. Неплохо, правда. Если будут из полиции придирки, звоните мне. Я всё улажу.
И он её пригласил танцевать. Я ещё постояла немного и пошла в группу. Всю ночь я не спала, и именно в эту ночь я решила, что если не я, то кто же? Кладовка, где лежал этот крысиный яд, всегда открыта, мне не надо было красть ключ, как сказала завуч. В тот момент, когда подсыпала яд в кастрюлю, я была абсолютно спокойна. Я знала, что больше никто из этой кастрюли есть не будет, только эти две твари, эти две гадины заслужили сдохнуть как крысы, ну а дальше вы знаете. Вместо того чтобы детей устраивать в семьи, они их сдавали в аренду и делали на них деньги. Я понимаю, что своим поступкам ничего не изменю, даже если в нашем детском доме этот кошмар закончится, то есть много других детских домов, где творится беспредел. Я просто отомстила за своего брата и за тех детей, которые подвергались насилию.Я прошу прощения только у тёти Веры, я подвела её, в остальном я не раскаиваюсь. Она получила по заслугам. У меня всё.
***
После дачи показаний Кати о том, как погиб её брат, как издевались над детьми из детского дома, заставляя их попрошайничать, зал затих. Стояла мёртвая тишина — ни шороха, ни вздоха, только тиканье часов где‑то в глубине зала напоминало о течении времени.
Катя стояла, сжимая пальцами железные ограждения. Её руки дрожали, но она не отводила взгляда от судьи. В глазах — не слёзы, а застывшая боль, которую долгое время копили страх и бессилие.
Кто‑то в первом ряду всхлипнул. Женщина закрыла лицо руками, плечи её содрогались. Рядом мужчина с седыми висками сжал кулаки. Даже прокурор, привыкший к самым страшным историям, опустил взгляд, будто не в силах выдержать правду, которая теперь лежала на столе, как улика — неопровержимая и беспощадная. Он тёр руками лицо и не верил, что это может происходить в правовом государстве.
В зале по‑прежнему было тихо. Но тишина больше не казалась мёртвой. В ней нарастало что‑то новое — гнев, который больше нельзя было сдерживать. Кто‑то из зрителей, девушка с бейджиком журналиста, достала блокнот и начала быстро записывать. Другой, пожилой мужчина в очках, достал телефон и, не скрываясь, включил видеозапись, его тут же одёрнули.
Катя, наконец, отпустила железные ограждения, разжав пальцы. Она больше не выглядела хрупкой девочкой — в её осанке появилась несгибаемая прямота. Она не знала, что с ней будет дальше, но Миша не должен быть на неё в обиде.