Татьяна Михайловна проводила Серёжу в воскресенье вечером. Помогла собрать последние коробки, вынесла в машину, обняла у подъезда — крепко, дольше, чем он ожидал.
Серёжа сказал: мам, я не на край света, Питер — четыре часа на «Сапсане». Она сказала: я знаю, езжай. Помахала вслед машине. Зашла домой.
Закрыла дверь.
Постояла в прихожей.
Квартира была трёхкомнатной — они с мужем Валерой купили её в девяносто шестом, когда Серёжа только родился, а старшим, Лене и Пашке, было восемь и шесть. Квартира всегда была полной: рюкзаки в прихожей, чужие куртки на вешалке, чьи-то кроссовки посреди коридора, голоса, музыка, телевизор одновременно с магнитофоном.
Татьяна Михайловна тридцать лет жила в шуме, который стал воздухом, — не замечала его, как не замечают воздух.
Сейчас было тихо.
Валера уехал в командировку — неделю назад, вернётся через десять дней. Лена жила в Москве, но со своей семьёй, своим домом, своими детьми. Пашка — в Краснодаре, пять лет уже. Теперь Серёжа — в Питере.
Татьяна Михайловна прошла на кухню. Поставила чайник. Это было первое, что она всегда делала — поставить чайник, потому что сейчас кто-нибудь придёт с мороза, или проснётся, или захочет поговорить. Чайник всегда был нужен.
Чайник закипел. Она налила себе одной.
Села за стол.
Было восемь часов вечера. Впереди — вечер, ночь, утро, и никто не придёт, не проснётся, не захочет поговорить. Просто тихая квартира и она в ней.
Она сидела и думала: что мне сейчас делать?
Вопрос был простым — и от этой простоты странным. Тридцать лет она знала, что делать: накормить, отвезти, встретить, проверить уроки, поговорить с учительницей, купить лекарство, погладить форму, найти потерянный ключ, объяснить, почему нельзя, и объяснить, почему можно, и выслушать, и рассудить, и обнять когда плохо, и отпустить когда хорошо.
Тридцать лет — расписание. Не тяжёлое расписание, хорошее — она любила его. Но расписание.
Сейчас расписания не было.
Она выпила чай. Помыла кружку. Прошлась по квартире — по комнатам. В Серёжиной комнате стояла пустая полка — книги забрал, только пыльный квадрат остался, след от стопки, которой больше нет. Татьяна Михайловна провела пальцем по полке. Посмотрела на палец.
Завтра надо вытереть пыль.
Она вернулась на кухню, села снова. Смотрела в окно на тёмный двор — фонари, чьи-то окна, дерево, которое они с Валерой видели из этого окна двадцать шесть лет. Дерево выросло — теперь почти закрывало фонарь.
И вдруг — неожиданно, как бывает с вопросами, которые ждали своего момента, — она подумала: кто я?
Не риторически. По-настоящему. Как вопрос, на который не знаешь ответа.
Она была мамой — это точно. Была женой — это тоже. Была бухгалтером двадцать лет на одном предприятии — это знала. Но это всё были роли, функции, отношения. А внутри — кто? Что ей нравится, когда никто не смотрит? Что она хочет, когда не надо ничего хотеть для других?
Она честно попыталась ответить. И поняла, что не знает.
Не потому что жизнь была плохой — жизнь была хорошей, настоящей, она не жаловалась. Просто тридцать лет она знала себя через детей: мама Лены, мама Пашки, мама Серёжи. Это было большим, важным, настоящим. Но это было — через них. А без них — кто?
Позвонила Лена — как чувствовала.
— Мам, ну как ты?
— Нормально, — сказала Татьяна Михайловна. — Серёжа уехал.
— Знаю, он написал. Ты одна теперь?
— Папа в командировке.
— Мам. — Лена помолчала. — Тебе не грустно?
— Грустно немного, — призналась она. — Но не только.
— А что ещё?
Татьяна Михайловна думала — сказать или нет. Потом решила: сказать, Лена поймёт.
— Я думаю о том, кто я без вас, — сказала она. — Не в плохом смысле. Просто вдруг стало непонятно.
Лена молчала секунду.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— И что? Ты не знаешь?
— Люблю, когда тихо утром — это знаю. Люблю читать, но давно не читала нормально — всегда что-то отвлекает. Люблю, когда в доме чисто и всё на месте. Люблю дальние прогулки — но обычно некогда было.
— Это немало, — сказала Лена.
— Это кусочки, — повторила Татьяна Михайловна. — Я не знаю, что из них складывается.
— Может, сейчас и сложится, — сказала Лена. — Мам, ты же теперь можешь. У тебя теперь есть время — настоящее, не между делами. Может, это не страшно, а хорошо?
— Может, — сказала Татьяна Михайловна. — Я ещё не решила.
После разговора она долго сидела за столом. Думала про Ленины слова:
теперь можешь.
Можешь — что? Вот в этом и вопрос. Что она хочет? Не для детей, не для Валеры, не для кого-то — для себя. Что было в ней до того, как стало всё остальное?
Она попыталась вспомнить себя до детей. Двадцать три года — молодая, тонкая, с длинными волосами, которые потом пришлось обрезать, потому что некогда было. Что любила тогда?
Ходила в театр — с подругами, с Валерой, просто так. Рисовала немного — не хорошо, просто так, для себя. Альбом был, карандаши. Куда они делись? В какой-то момент просто исчезли — не выбросила, просто перестала замечать.
Она встала, пошла в кладовку.
Кладовка была заставлена вещами тридцати лет — детские вещи, которые жалко выбросить, старые учебники, коробки с непонятным содержимым. Она разбирала редко — некогда было.
На верхней полке, за коробкой с ёлочными игрушками, нашла его. Альбом — старый, страницы пожелтевшие. И карандаши рядом в деревянном пенале, она сама его сделала когда-то на уроке труда в школе.
Она взяла альбом. Открыла.
Рисунки были старыми — ей двадцать с чем-то на этих страницах. Простые, неумелые, но с каким-то настроением. Пейзаж из окна тогдашней квартиры. Кошка соседки. Валера — спящий, она зарисовала тайком, он не знал. Татьяна Михайловна смотрела на эти рисунки и думала: вот. Была. Рисовала.
Она взяла карандаш. Проверила — пишет, немного тупой, но пишет. Перевернула на чистую страницу. Посмотрела на неё.
Подумала: с чего начать, когда не рисовала двадцать лет?
Нарисовала дерево за окном. То самое, которое выросло. Плохо вышло — руки не помнили, как держать. Но она не стёрла. Нарисовала рядом фонарь. Окна в доме напротив.
Сидела за кухонным столом, рисовала вид из окна, который видела двадцать шесть лет и никогда не рисовала, потому что некогда было.
Было уже почти одиннадцать ночи, когда она спохватилась. Встала, размяла спину — засиделась. Посмотрела на страницу.
Плохо нарисовано. Но честно — именно этот двор, именно это дерево, именно этот фонарь.
Она закрыла альбом. Поставила на стол — не убрала обратно в кладовку.
Написала Лене:
Нашла в кладовке старый альбом с карандашами. Нарисовала вид из окна. Плохо. Но нарисовала.
Лена ответила через минуту — смайлик с сердцем и: Мам, покажи.
Татьяна Михайловна сфотографировала. Отправила.
Лена: Мне нравится. Особенно дерево.
Татьяна Михайловна смотрела на экран. Думала: дочь говорит, что нравится. Может, просто поддерживает. А может — нет. Может, правда нравится.
В любом случае — не в этом дело. Дело в том, что она сидела два часа за кухонным столом и рисовала вид из окна, и не думала про ужин, который надо приготовить, и уроки, которые надо проверить, и звонки, которые надо сделать. Просто рисовала.
Это было странно. Немного неловко — как бывает, когда делаешь что-то, в чём давно не практиковался. Но ещё — тихо и хорошо. Тем особым хорошо, которое не от внешнего, а от внутреннего.
Она легла поздно. Лежала в тёмной квартире, слушала тишину — ту самую, пустую, которая в восемь вечера казалась тревожной. Сейчас тишина была другой — не пустой, а просторной. Как комната, в которой можно двигаться, не задевая ничего.
Подумала: завтра позвоню в театр. Посмотрю, что идёт. Давно не была — года три, наверное. Валера вернётся — позову его. А пока — можно и одной. Раньше казалось, что одной в театр — это странно. Сейчас казалось — почему нет?
Подумала про подругу Нину — они дружили со школы, последние годы виделись редко, всё некогда. Позвонить, встретиться нормально — не на бегу, не между делами. Поговорить. Нина тоже последнее время одна — муж умер два года назад, дети разъехались.
Подумала про курсы рисования — были где-то объявления, она замечала краем глаза и откладывала. Теперь — зачем откладывать?
Мысли шли спокойно, без тревоги — одна за другой, как бывает перед сном, когда не надо ничего решать немедленно, просто думаешь.
Последнее, что подумала перед сном: тридцать лет она знала ответ на вопрос «кто я» — мама, жена, хозяйка дома, человек при деле. Хороший ответ, настоящий, она не отказывается.
Но оказывается — есть ещё один ответ. Другой. Который ждал своей очереди тридцать лет и дождался.
Кто она без них?
Женщина, которая рисует вид из окна в одиннадцать ночи. Которая хочет в театр. Которая нашла в кладовке деревянный пенал с карандашами и не убрала обратно.
Этого пока немного. Но это — начало.