Когда Ольга сказала «мам, переезжай к нам», я обрадовалась. Наивная, что тут скажешь.
Ольга приехала в октябре, по первым заморозкам. Привезла яблок, банку меда и разговор, к которому, видимо, готовилась давно. Мол, тяжело тебе тут одной, лестница скользкая, до поликлиники далеко, а у нас Дашка растет, ей бабушка нужна.
Ольга говорила уверенно, рубила фразами: собирайся, у нас комната свободная, а за квартирой пусть Клава присмотрит.
Клава, соседка, еще тогда покачала головой:
– Тонь, ты подумай хорошо.
Я отмахнулась. Это ж дочь, не чужая. Собрала чемодан и переехала к Ольге.
***
В Москве все закрутилось быстро. Комната мне досталась маленькая, с окном во двор, где гудела вентиляция соседнего магазина. Я решила, что обживусь.
Ольга работала допоздна и каждое утро перед уходом оставляла мне список: что купить, что приготовить, ну и так далее. Списки были подробные, с указаниями. Через неделю Ольга попросила себе мою пенсионную карту. Я отдала, Ольга убрала карту к себе в кошелек.
В магазин я теперь ходила с наличными, которые Ольга выдавала утром. Надо сказать, не просто выдавала. Клала на стол купюру и говорила:
– Вот на сегодня. Чеки не забудь взять.
Я брала чеки, Ольга проверяла. Однажды я купила банку сметаны, густой, домашней, к которой привыкла в своем городке. Вечером Ольга молча убрала сметану в холодильник и сказала:
– Мы жирное не едим. Не траться на ерунду.
Я подумала: ну, ладно. Ее дом, ее правила.
Как-то в очереди на кассе впереди меня оказалась женщина, тоже пожилая, в берете набок. Расплатилась картой, потом повернулась к подруге и сказала:
– Вот, конфет себе взяла. Хоть маленькая, а свобода – захотела и купила.
Подруга засмеялась. Я отвела глаза.
Вечером вспомнила эту женщину в берете и долго лежала, разглядывая потолок. Потом перевернулась на бок и сказала себе: глупости, Тоня. Спи.
***
К зиме я освоилась… Впрочем, слово «освоилась» тут не очень подходит. Скорее, привыкла. Привыкла вставать раньше всех, варить кашу Дашке, мыть полы, перебирать белье. Привыкла к тому, что мой день начинается с чужого списка и заканчивается чужой посудой.
Ольга, надо сказать, не была злой. Она была уверенной. Уверенной в том, что знает лучше: как стирать, как готовить, как жить. Она проходила по кухне быстрым шагом и бросала на ходу:
– Мам, суп пересолен.
Я молчала. Суп был нормальный, я его пробовала.
Петр, зять, ужинал молча. Высокий, костистый, он всегда морщил лоб, когда жевал, словно решал задачу. Носил пиджак поверх футболки и выглядел так, будто вышел из рекламы чего-то ненужного. Ко мне обращался редко, коротко:
– Мать, передай хлеб.
Или:
– Мать, телевизор потише.
Я передавала и убавляла звук.
Как-то Ольга сказала:
– Что, мам, Клава опять тебе звонила? Я видела входящий. Ты ей что рассказываешь? Она тебя настраивает против нас, я же вижу.
Клава, конечно, никого не настраивала. Клава спрашивала про меня и рассказывала свои новости. Но Ольга решила, что Клава мешает.
– Мам, ну не названивай ей каждый день. Что люди подумают – будто тебе тут плохо!
Я перестала звонить. Потом перестала выходить на улицу лишний раз. Потом перестала спорить, когда Ольга переделывала после меня уборку, демонстративно проводя тряпкой по подоконнику, который я уже протирала.
Однажды Петр сказала за ужином, не поднимая глаз от тарелки:
– Мать, ты бы полегче с Олей. Она ж тебя кормит.
Ольга промолчала, но губы дрогнули, и я поняла, что она довольна. Я допила чай, встала, отнесла посуду в раковину. Потом вышла в коридор и набрала Клаве:
– Клав, я жива, скучаю.
Клава сказала:
– Тонь, а ты чего шепотом-то? У тебя там все нормально?
Я ответила:
– Нормально, Клав. Наверное, нормально.
В тот вечер, когда Дашка показывала мне, как отправлять стикеры в телефоне, я послала Клаве кота с букетом. Клава прислала смеющийся смайлик. Я сидела с телефоном в руках и улыбалась.
А потом в парке, куда я водила Дашку на площадку, я увидела женщину. Она сидела на скамейке одна, в пальто, с книгой. Выглядела спокойной, никуда не торопилась, ни перед кем не отчитывалась. Просто сидела и читала. Я смотрела на нее долго, пока Дашка каталась с горки.
Думала: я ведь тоже так жила. В своем городе. Ходила в библиотеку, покупала себе конфеты, звонила Клаве, когда хотела.
И в какой момент все пошло не так?
***
К весне Ольга заговорила о квартире. О моей квартире.
– Мам, ну подумай сама. Квартира стоит пустая, за коммуналку платим, а толку? Давай сдадим – будут деньги.
Я отказала. Ольга серьезно посмотрела на меня:
– Мам. Ты одна не справишься. Ты уже не в том возрасте, чтобы на электричках туда-сюда мотаться и за квартирой следить.
Я повторила свой ответ. Потом встала и ушла к себе в комнату. Перед отбоем я заметила мозоль на правой ладони от швабры, которой мыла их полы каждый день.
Дома я тоже мыла полы, но такой мозоли у меня не было…
***
Ночью я лежала с открытыми глазами. Не от обиды, нет. От чего-то другого, чему я пока не могла подобрать слова.
Встала в туалет. Из кухни через стенку долетали голоса Петра и Ольги. Я остановилась в коридоре, тапки на босу ногу, жилетка поверх ночнушки.
Петр говорил негромко, но отчетливо:
– Слушай, ну сколько можно? Пусть подпишет уже. Она через год все равно в маразме будет, а квартира пропадает.
Ольга ответила что-то тихое, я не разобрала слов. Петр хмыкнул:
– Ну так давай по-хорошему.
Я простояла в коридоре, наверное, минуту. Может, меньше. Потом развернулась, пошла к себе, легла, но сон не шел. Мне вдруг вспомнилась женщина в парке с книгой. И старушка с конфетами. И Клава, которая то и дело спрашивала:
– Тонь, у тебя там все нормально?
Прошла неделя. Я ходила по квартире и чего-то ждала. И дождалась.
Утром Ольга была ласковая. Сварила мне кофе, поставила на стол вазочку с печеньем. Я насторожилась, Ольга никогда не варила мне кофе. Потом раздался звонок в дверь.
Вошла незнакомая женщина, Ольга представила:
– Мам, это нотариус. Она поможет нам оформить документы на квартиру, чтобы было проще.
Нотариус села за стол, разложила бумаги, достала ручку. Ольга встала рядом, положила мне руку на плечо:
– Вот тут подпиши. Я все проверила. Это для аренды, чтобы квартиру сдать. Мы же договаривались.
Мы не договаривались. Я сказала «нет» еще неделю назад…
Бумаги лежали передо мной, мелкий шрифт плыл перед глазами. Глаза слезились от напряжения, от света, от всего сразу. Буквы сливались в кашу. Я видела слова «доверенность», «право распоряжения», «от имени», но все расплывалось.
Ольга наклонилась.
– Мам, ну что ты? Тут все просто. Подпиши, и пойдем чай пить.
Я уже взяла ручку. Пальцы привычно легли на стержень, и рука пошла к бумаге. Ольга улыбнулась.
А потом всплыло. Клава, которая говорила:
– Тонь, никогда ничего не подписывай, если не понимаешь, что там написано.
Передача по телевизору, где пожилую женщину выселили из собственной квартиры. Снова та женщина с конфетами, которая платила своей картой, потому что карту у нее никто не отнимал...
Я положила ручку на стол. Ольга перестала улыбаться.
–Оля, – сказала я, – я сначала схожу к юристу. Покажу ему эти бумаги. Если все в порядке, я подпишу.
Ольга поджала губы. Нотариус посмотрела на нее, потом на меня и начала собирать бумаги. Ольга зашипела:
– Да ты что делаешь? Перед человеком стыдно. Мы же для тебя стараемся!
Я встала. Петр, который сидел в кресле с телефоном, поднял голову и наморщил лоб.
– Вы старались, – сказала я. – Я видела, как вы старались. Карту забрали, подругу от меня отрезали, а теперь нотариуса привели. Пока я еще понимаю, что подписываю, да, Петь?
Петр дернул подбородком, но не нашелся что сказать. Ольга сжала край стола.
Я ушла к себе в комнату, достала чемодан, с которым приехала. Собрала вещи. Паспорт лежал в тумбочке под стопкой носовых платков, на месте, слава богу. По дороге в прихожую заглянула на кухню: Ольгина сумочка висела на стуле.
Я достала ее кошелек, вытащила свою пенсионную карту и сунула в карман жилетки. Потом переоделась и пошла к входной двери
Ольга бросилась ко мне:
– Мам, ты куда?!
– Домой, Оля.
– Мам, подожди... – затараторила она. – Давай поговорим!
Я ждать не стала.
***
Я вернулась домой, и все пошло по-старому.
Клава заходила почти каждый день – просто поболтать. Я ходила по магазинам со своей картой, покупала творог, хлеб и конфеты, когда хотела.
Ольга звонила первые две недели. Я не брала трубку. Потом она перестала звонить. Я слышала от общих знакомых, что Ольга наняла няньку, за деньги, разумеется. А Петр, наверное, сидел и морщил лоб, как обычно…
Дашка писала мне стикеры в мессенджер. Котиков с букетами, сердечки, однажды прислала фотографию дерева за окном. Я отвечала такими же котиками. Ольга, видимо, не знала. Или знала, но молчала.
Мы не помирились. Ольга не приезжала, я не звала.
Иногда вечерами я думала, может, зря я так?