Я поняла, что мой ребенок им не нужен, когда свекровь отдернула руки от моего живота, будто обожглась.
А ведь все начиналось красиво: свадьба, застолье, тосты про «совет да любовь». Свекровь Лариса Петровна, женщина видная, громкая, привыкшая командовать, обнимала меня крепко и говорила: «Наконец-то у Сашки нормальная жена». Я тогда расплакалась от счастья. Какая же я была глупая.
Первый звонок прозвенел, когда я забеременела. Нет, не звонок, а набат. Родня мужа слетелась на мой живот, как мухи на варенье. Золовка Рита, бабушка Клавдия Захаровна, соседки, кумушки — все щупали, гладили, прикладывали ладони и вещали: «Девочка! Точно девочка! Живот кругленький, лицо расплылось!»
У Риты росли три сына-погодка, крикливые, вечно в синяках и ссадинах. Рита мечтала о дочке, не получилось. И вот, видимо, весь клан решил: раз у Риты не вышло, мы с Сашей обязаны родить им эту девочку. Будто я инкубатор, рожающий по заказу.
В тот день мы шли от врача. На улице пахло мокрой листвой, я прижимала к груди снимок УЗИ и улыбалась: мальчик. Здоровый, крепкий мальчик. Саша сиял, как мальчишка, которому подарили велосипед. Мы решили зайти к его родителям, поделиться новостью.
Бабушка Клавдия Захаровна, как обычно, первая метнулась ко мне и прилипла ладонями к животу. Я засмеялась:
— Поздоровайтесь с правнучком.
Она отшатнулась к стене, лицо вытянулось.
— Ты шо? У тебя мальчик, что ли?! Лариса, ты слышала? Снова мальчик!
Свекровь вышла из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем. Посмотрела на меня так, будто я принесла облезлую кошку вместо букета.
— Ну что ж... Мальчик так мальчик.
В этом «ну что ж» уместилось все. Мой сын, еще не родившийся, теплый, живой, пинающийся под сердцем, оказался для них разочарованием, браком, не тем товаром. Меня затрясло, но Саша сжал мою руку и потащил домой. Он молчал, только желваки ходили на скулах, я видела это впервые. Молчание давило хуже крика, потому что он понял то же, что и я, но ему нечего было сказать.
Я думала: ну вот, увидят живого ребенка и растают. Куда там.
Когда родился Темка, маленький и горластый, с Сашиным носом и моими глазами, стало хуже.
— Не приучай к рукам! — чеканила свекровь, стоя над кроваткой. — Ты меня поняла?!
— В подушки присаживай, чтоб сел быстрее, — командовала Клавдия Захаровна.
— Дай ему соленый огурец зубы почесать, — вставляла Рита.
Но однажды, когда никто не видел, она тихо погладила Темку по голове и прошептала: «Хороший ты, маленький». Я заметила и удивилась. А еще заметила, как Рита вздрагивает, когда звонит ее муж, и как она поспешно хватает трубку.
Непрошеные советы сыпались горохом. При этом помочь: постирать, погулять, посидеть часок — никому в голову не приходило. Помогать — не их дело; их дело — контролировать. Один раз Саша не выдержал. Свекровь снова начала командовать, мол, зачем кутаете ребенка, и он тихо, сквозь зубы сказал: «Мам, хватит». Лариса Петровна осеклась, но через минуту продолжила как ни в чем не бывало. А я запомнила его лицо, белое, со стиснутыми зубами. Он копил злость, и я это видела.
Месяцев с семи Темка стал заходиться в крике, когда видел свекровь. Не хныкал, не капризничал, а орал, вцепившись в меня. Родня кивала и цедила:
— Настроила ребенка против бабушки.
Я стискивала зубы. Потому что если бы открыла рот, сказала бы такое, после чего дороги назад уже не будет, хорошим отношениям точно настанет конец.
А потом появилась Женя.
Она приходилась Саше двоюродной сестрой, выросла в другом городе, виделись они последний раз на каком-то семейном застолье лет десять назад. Женю перевели по работе, и пока она искала квартиру, Лариса Петровна предложила ей пожить у них.
Женя была молодая, звонкая, с короткой стрижкой и смехом, от которого хотелось улыбнуться в ответ. А для свекрови она была «своя», из их породы, родная кровь, и Лариса Петровна при ней не стеснялась, не пыталась прикидываться доброй бабушкой, а показывала свое к внуку отношение во всей красе.
Женя привезла Темке деревянную лошадку, расписанную вручную, и он впервые не заорал, увидев чужого человека, а потянул ручки. Женя подхватила его легко, уверенно.
— Какой красавец! — сказала она, и я услышала в ее голосе то, чего не слышала от свекрови ни разу: искреннюю радость.
Мы жили через два дома, и Женя стала заходить почти каждый день. Она гуляла с Темкой, пока я принимала душ, варила мне кофе, рассказывала смешные истории. Как-то вечером, укачивая Темку, она вдруг сказала тихо: «У меня ведь тоже так было, свекровь немало крови попортила... Только я не выдержала, развелась. А ребенка так и не родила». Больше мы к этому не возвращались, но я поняла, почему Женя ко мне прикипела: узнала в моей истории свою, только с другим концом.
Женя жила у свекрови почти месяц. Слышала все: и как Лариса Петровна по телефону жаловалась подругам на невестку, и как отчитывала Сашу, когда тот заступался за меня, и как бабушка Клавдия Захаровна поддакивала дочке.
А потом однажды вечером она пришла к нам, села на табуретку в коридоре и долго молчала. Я почему-то сразу поняла, о ком Женя хочет поговорить: о Ларисе Петровне.
— Говори, — сказала я.
Женя помолчала, потом выдохнула:
— Лариса Петровна сегодня звонила Рите. Я была в соседней комнате, все слышала. Она говорила, что все оставит Ритиным мальчишкам. Все им. А Темку вашего назвала «не нашей крови». Сказала: «толку от него, как от козла молока, весь в мамашу».
Я сглотнула, и во рту стало сухо, будто наелась мела. Не от обиды, обида давно перегорела, а от ярости за своего сына.
— Что еще? — спросила я ровным голосом.
— Еще сказала, что Саше пора бы одуматься. Что ты его «подмяла под себя». И что если бы не ты, он бы давно нашел нормальную жену, которая родила бы девочку.
— Ты это точно слышала? Слово в слово?
— Своими ушами. Она даже не подумала дверь в комнату закрыть. Наверное, думает: Женька — родная кровь, значит, не выдаст.
Я встала, налила воды, выпила и поставила стакан.
— Спасибо, Женя.
До утра я пролежала без сна, глядя в потолок. Темка сопел в кроватке, Саша спал рядом, подложив руку под щеку. Любимые мои мужчины... Я должна их защитить, Лариса Петровна ведь не только мне зла желает, получается, но и своему сыну, своему внуку.
Утром я позвонила свекрови.
— Лариса Петровна, мы с Сашей придем к вам сегодня вечером, — объявила я. - Нужно поговорить всей семьей.
Она помолчала дольше обычного, потом сказала: «Ну, приходите». Да еще таким тоном, каким соглашаются на неприятную процедуру.
Вечером мы сидели в их кухне. Лариса Петровна, видно, готовилась: на столе стояли нарезка, хлеб, сладости. Будто мы на обычные посиделки собрались. Но никто к еде не притронулся.
Были Клавдия Захаровна, Лариса Петровна, Рита, пришедшая одна (муж остался с детьми). Саша сел рядом со мной. Он знал все: я рассказала ему утром, и злость, которую он держал в себе месяцами, наконец прорвалась. Он побелел, точно как тогда, когда сказал матери «хватит», только теперь его было уже не остановить.
Я заговорила первая:
— Лариса Петровна, мне передали ваш разговор с Ритой. Про наследство, про Темку, про то, что он «не вашей крови». Про то, что я Сашу «захомутала».
Я смотрела ей в глаза и говорила ровно, без дрожи, хотя внутри все горело. Передала все, что сказала Женя, слово в слово.
Рита побледнела, Клавдия Захаровна уставилась в стол, пальцы теребили край скатерти. А Лариса Петровна... я ждала слез, растерянности, стыда. Но она побагровела и ударила ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.
— Это что?! — Голос сорвался на визг. — Подслушивать?! Наушничать?! В моем доме?!
Она поднялась, так что стул скрипнул по полу, ткнула в меня пальцем:
— Я мать! Я имею право говорить что думаю! А ты, — она повернулась к Саше, — ты позволяешь этой...
Саша встал, медленно, будто поднимал на плечах что-то тяжелое, и заговорил так тихо, что Ларисе Петровне пришлось замолчать, чтобы расслышать:
— Мам. Сядь.
Она не села, так и стояла, тяжело дыша, с красными пятнами на шее.
— Сядь, — повторил Саша, и она села. — Это мой сын. Мой. И если ты еще раз скажешь про него или про мою жену хоть слово, ты меня потеряешь. Не на время, навсегда. Ты меня знаешь.
Она знала. Саша всегда был тихим, но если он говорил «нет», спорить было бесполезно.
Несколько секунд никто не двигался. Потом Клавдия Захаровна заплакала, тихо, по-старушечьи, вытирая глаза рукавом. За ней захлюпала носом Рита. А потом Рита подняла голову и сказала то, чего никто не ожидал:
— Мам, Ира права, мы все виноваты. И я больше всех. Я завидовала. У нее Сашка, нормальный муж, а у меня Генка, от которого я вздрагиваю, даже когда он просто мне звонит. — Золовка сглотнула и посмотрела на меня. — Ты ведь заметила тогда, да? Как я трубку хватаю? А еще помнишь, я Темку погладила, когда думала, что никто не видит? Я ведь не его жалела. Я себя жалела. Что у меня так не будет: хороший муж, ребенок, растущий рядом с нормальным отцом... Хватит. Ирина, прости.
Лариса Петровна дернулась, будто хотела что-то возразить, но посмотрела на сына, на Риту, на бабушку — и обмякла на стуле. Из нее будто выпустили воздух.
Я посмотрела на Риту долго, а потом кивнула.
Когда мы уходили, Лариса Петровна вышла за нами на крыльцо. Она вцепилась в перила и сказала еле слышно, совсем не тем голосом, которым кричала минуту назад:
— Темку... привозите в воскресенье.
Я заглянула ей в лицо и увидела ее глаза, мокрые от подступивших слез. Мне не стало жаль Ларису Петровну, но мне стало легче.
В воскресенье, когда мы пришли, Темка впервые не заплакал при виде бабушки. Он мирно возился с игрушками, пока Клавдия Петровна сидела рядом и что-то ласково бормотала ему, а Лариса Петровна стояла у плиты и пекла оладьи с яблоками. И в тишине между нами наконец не было ни претензий, ни яда, только стыд и робкая, неумелая попытка начать сначала.