Нина сняла с плеча дорожную сумку и опустила её на пол в прихожей.
У порога стояли чужие детские кеды. Розовые, тридцать третий размер, с развязанными шнурками.
Из-за двери мастерской кто-то читал вслух по слогам. Голос тонкий, девчачий. На вешалке — женская куртка, которую Нина не покупала. Бежевая, с капюшоном.
Она толкнула дверь мастерской.
Раскладушка стояла поперёк комнаты — между рабочим столом и стеной с принтером. На раскладушке сидела девочка лет девяти, на коленях учебник. У стены — чемодан на колёсиках и рюкзак с единорогом.
Рабочий стол Нины был сдвинут к окну. Рулон с раскладкой плитки для казанского заказа лежал на месте, но под стопкой чужих тетрадей.
Девочка подняла голову.
— А вы к кому?
Нина стояла в дверном проёме собственной мастерской. И девятилетний ребёнок спрашивал, к кому она пришла.
Два года назад здесь были голые стены.
Нина стояла с рулеткой, отмеряла сто двадцать сантиметров от угла — чтобы принтер не упирался в батарею. Сергей вошёл с договором в руке.
— Подписывать?
— Подписывай. Завтра перевожу аванс.
Он поставил подпись. Потом посмотрел на неё, потёр переносицу — жест, который у него означал неловкость.
— Нин. Может, расписку напишем? Ну, что ты вложила. Чтоб по-чесноку, мало ли.
Она щёлкнула рулеткой — лента втянулась со свистом.
— Серёж. Мы семья. Что за бухгалтерия между своими.
Он пожал плечами. Обвёл рукой пустую комнату.
— Ну как хочешь. Командуй тут. Это твоя территория.
Нина потом вложит в эту территорию миллион четыреста тысяч. Кухня, ванная, принтер, стол, свет, встроенный шкаф. Всё со своего расчётного счёта ИП, всё с чеками. Ни одной расписки.
Он же сам сказал — её территория.
Сергей пришёл через сорок минут после неё. Нина ждала на кухне.
Он поставил пакет с продуктами на стол. Хлеб, кефир, сосиски. Повернулся, увидел её лицо и замер с батоном в руке.
— Нин, я хотел тебе позвонить.
— Кто у нас в мастерской.
Он положил батон. Медленно.
— Олеся. С Ксюшей. Временно, Нин. Два месяца максимум. Её выселяют — суд по разделу, квартиру бывший продаёт. Ей деньги придут, но не сразу.
— Когда ты это решил.
— Нин.
— Когда.
Он потёр переносицу.
— Я ещё в среду ей сказал, что можно. Ей через три дня некуда было. Хотел обсудить, когда вернёшься, но она уже переехала.
— Ты в среду сказал. Я в пятницу уехала. Ты знал, что я откажу.
Сергей не ответил. Убрал кефир в холодильник. Потом повернулся.
— Я ей до этого аренду нашёл. Однушка на Автозаводе, двадцать две тысячи. Она отказалась — далеко от школы, Ксюшу посреди четверти переводить не хочет. Я ей восемьдесят тысяч отдал месяц назад — ушло на долг за старую квартиру. Куда ей? Дочке девять лет. Это моя сестра. Я не могу сказать ей — живи где хочешь.
— А мне можешь.
— Это два месяца. Не навсегда.
— Это моя мастерская, Серёж.
Он опустил глаза.
— Это моя квартира, Нин. Я не хотел так. Но это моя квартира.
Сказал тихо. Почти виновато. Но сказал.
Нина встала и вышла. Дверь спальни закрыла аккуратно, без хлопка. Хлопнуть — значит признать, что проиграла.
Наутро Нина встала в шесть. В мастерской спали — Олеся на диване, Ксюша на раскладушке. Нина зашла, молча взяла с подоконника блокнот с замерами, вышла. Работать можно было на кухне. Ноутбук, телефон, блокнот. Но не принтер. Принтер стоял в мастерской между раскладушкой и чужим чемоданом.
К девяти она разложила ноутбук на кухонном столе. Из коридора послышались шаги.
Олеся вышла в халате — сиреневом, махровом, привезённом из прошлой жизни. Кивнула.
— Доброе утро. Нин, принтер можешь не включать до девяти? Ксюша до восьми спит, потом уроки — от звука отвлекается.
Нина посмотрела на неё. Олеся стояла в дверном проёме кухни уверенно, как будто расписание этого дома утверждалось голосованием.
— Олесь, это мой рабочий инструмент. Мне через десять дней сдавать объект.
— Ну, может, до девяти хотя бы? Я не прошу многого.
Олеся ушла в ванную. Нина осталась за столом.
Через десять минут пришло письмо от заказчицы из Казани — нужен скан раскладки для плиточника. Нина встала, подошла к двери мастерской. Потянула ручку. Заперто. Изнутри, на защёлку — ту самую, которую Нина ставила, чтобы никто не мешал ей работать.
Она постояла перед закрытой дверью. Своя защёлка. Свой принтер за ней. Чужой ребёнок, который делает уроки.
Нина вернулась на кухню и написала заказчице: «Скан отправлю завтра».
К обеду она зашла в мастерскую — взять линейку. На стене над розеткой принтера висел рисунок. Дом, солнце, кошка. Приколот двумя кнопками — прямо в свежую штукатурку, которую Нина выбирала по каталогу и за которую заплатила четырнадцать тысяч за работу.
Нина сняла рисунок. Положила на раскладушку. Кнопки вытащила.
В стене остались два отверстия.
Вечером того же дня позвонила свекровь.
Нина сидела в спальне. Тамара Ильинична говорила бодро — уменьшительные, заход издалека. Нина знала этот тон: сейчас будет «потерпи».
— Ниночка, Серёжа сказал, ты расстроилась. Я понимаю, неожиданно. Но Олеська одна с девочкой, её по суду выставили. Потерпи месяцок, не по-людски выгонять.
— Тамара Ильинична, мне работать негде.
— Ну на кухне пока, ты же умная, приспособишься. Нин, я в субботу приеду, поговорим все вместе, по-семейному.
Нина хотела сказать: это не «по-семейному». Это мои полтора миллиона и мои заказы. Но свекровь уже положила трубку — с тем лёгким щелчком, который означал: решение принято.
В субботу утром Нина спустилась за почтой.
Из лифта вышла Валентина Павловна — шестьдесят восемь лет, квартира напротив, живёт одна. Три года назад Нина помогала ей спланировать прихожую. С тех пор здоровались тепло.
Валентина Павловна придержала дверь и сказала между делом:
— Нин, я вашу родственницу в лифте встретила. Она спрашивала, какая школа тут ближе. Говорит, дочку переводит. Вы надолго к себе родню взяли?
Нина медленно закрыла почтовый ящик.
— Что она сказала? Дословно.
— Ну, говорит — мы переводимся, хочу до каникул успеть.
Нина кивнула. Поблагодарила. Поднялась на этаж.
Два месяца. Максимум. Так он сказал. А Олеся ищет школу в районе. До каникул — двадцать восьмое октября. Десять дней. Она не собирается уезжать.
Дома Нина прошла в мастерскую. Олеси не было — ушла с Ксюшей гулять.
Рулон больше не лежал на столе. На столе — Ксюшины тетрадки, карандаши, стаканчик с фломастерами. Рулон стоял за шкафом, свёрнутый и засунутый вертикально в щель между стеной и мебелью.
Нина достала его. Развернула на полу — на столе места не было.
Бумага замялась в двух местах, глубокие заломы поперёк листа. Карандашные линии — те, что она наносила от руки после замера в Казани, правки, которых нет в файле, — стёрлись. Графит размазался по сгибу.
Восстановить можно. Но это повторный замер в Казани: билет, день, три с половиной тысячи. Плюс четыре часа перечерчивать.
Нина стояла над рулоном, раскатанным на полу. Тетрадки. Фломастеры. Кнопки. Защёлка на собственной двери. Принтер, который нельзя включать. Школа в районе.
Она свернула рулон аккуратно. Отнесла в спальню.
Сергей уехал в Кстово — помочь матери с яблоками, сказал, вернётся к обеду в воскресенье.
Нина осталась в квартире с Олесей и Ксюшей. Вечером села на кухне с ноутбуком — перечерчивала раскладку с нуля, по памяти восстанавливая линии, которые стёрлись со сгиба. За стеной Ксюша смеялась над мультиком.
Олеся вышла в коридор — шаги, звук воды из фильтра. Заглянула на кухню. Увидела Нину за экраном. Постояла секунду в дверном проёме. Ничего не сказала. Ушла.
Нина смотрела в монитор. Ровные цветные прямоугольники плитки на белом поле. Тихая квартира, в которой ей было не к кому повернуться.
Поздно вечером, когда за стеной стало тихо, Нина села на кровать с телефоном.
Открыла Сбер. Общий счёт — тот, куда оба получали доход. Она не смотрела историю месяца три. Зачем. Мы же семья.
Пролистала до сентября.
Двенадцатое число. Перевод: восемьдесят тысяч. Карта Черновой О.С. Назначение не указано.
Восемьдесят тысяч из общих денег. Без звонка. Без слова. Нина вспомнила: в конце сентября Сергей посмотрел баланс и сказал — «странно, меньше, чем я думал, наверное, коммуналка двойная списалась». Не коммуналка. Олеся.
Нина закрыла приложение. Посидела. Открыла снова. Пролистала август — ничего. Только сентябрь. Один перевод, ровная сумма.
Потом встала. Открыла шкаф в прихожей, нижняя полка. Папка с документами ИП — чеки за ремонт она хранила для налоговой. Достала, разложила на кровати.
Принтер — сто девяносто тысяч. Стол — сорок две. Свет — восемьдесят шесть. Кухня — пятьсот сорок. Ванная — триста двадцать. Шкаф — двести тридцать.
Миллион четыреста. Её деньги. В его квартире. И ни одной расписки — потому что два года назад он предложил, а она сказала «мы семья». Чеки лежали ровной стопкой. Расписки среди них не было.
Потом она открыла калькулятор и посчитала, сколько будет стоить Сергею её отсутствие. Доход мужа минус обязательные расходы на троих — без неё семья уходит в минус. Семьсот рублей дефицита каждый месяц. И это без одежды, без отпуска, без непредвиденных.
Нина записала итог на чистый лист. Крупно, как пишут смету для заказчика — чтобы было видно с расстояния вытянутой руки.
Неделю она ждала.
Работала на кухне, перепечатала раскладку — без карандашных правок, те восстановит после повторного замера. Олеся приходила и уходила, варила Ксюше кашу, забирала из школы — пока ещё из старой. Сергей возвращался с работы, ужинал, молчал. Нина молчала тоже.
Она ждала субботы. Показать Сергею наедине — он отмахнётся, позвонит маме, всё пойдёт по кругу. Показать при свекрови — другое дело. Тамара Ильинична сама сказала: приеду, поговорим. Вот и поговорим.
В субботу двадцать пятого октября свекровь приехала из Кстово. Час на электричке. Вошла с пакетом яблок, обняла Олесю, потрепала Ксюшу по голове. Прошла на кухню. Сергей поставил чайник.
— Ну, — сказала свекровь, усаживаясь. — Давайте по-людски. Олеська не чужая, Ниночка не чужая. Все свои. Разберёмся.
Четверо на десяти метрах кухни. Нина у дверного проёма. Олеся вышла из комнаты на голос матери, встала рядом с Сергеем у холодильника.
Нина положила на стол лист. Без слова — как кладут смету перед заказчиком. Цифрой вверх.
— Тамара Ильинична. Вот чеки за ремонт этой квартиры. Всё с моего счёта. Итого — миллион четыреста тысяч.
Свекровь надела очки. Посмотрела.
Нина положила второй лист. Фото мастерской: раскладушка, чемодан, тетрадки на рабочем столе, рулон за шкафом.
— Вот что стало с моим рабочим местом. И вот — испорченная раскладка для заказчика. Это восемьдесят тысяч и дедлайн через пять дней.
Третий лист.
— А это бюджет квартиры без меня. Сергей остаётся в минусе. Минус семьсот рублей каждый месяц — и это без одежды.
Тишина. Свекровь шевелила губами — считала.
— Или Олеся находит жильё и съезжает до среды, — сказала Нина, — или я съезжаю. С принтером, с заказами, со своим доходом. Насовсем.
Свекровь положила лист. Медленно, как кладут чужое.
— Серёжа. Полтора миллиона?
Он не ответил.
— Ты не говорил, что столько.
— Мам, я...
— Полтора миллиона, — повторила Тамара Ильинична. — И без расписки.
Олеся стояла у холодильника. Тихо сказала, не поднимая глаз:
— Я не знала, что столько.
Никто не ответил. Олеся вышла из кухни первой. Ксюша что-то спросила из комнаты — Олеся ответила шёпотом.
Сергей сел на табуретку. Свекровь смотрела в окно.
Вечером, когда Тамара Ильинична уехала последней электричкой, Сергей зашёл в спальню. Сел на край кровати. Нина лежала с телефоном, не повернулась.
— Я завтра ей позвоню, — сказал он.
— Не завтра. Сегодня.
Он кивнул. Встал. Вышел. Через минуту из кухни донёсся его голос — глухой, ровный, без интонации. Нина не слушала, о чём он говорил. Она смотрела в потолок. Потолок она тоже красила сама — два слоя, валиком, в июле, когда Сергей был в отпуске на даче у матери.
В понедельник Олеся позвонила бывшей коллеге Свете. У той была свободная комната в двушке на Мещерском озере. Пятнадцать тысяч, без депозита, на два месяца — пока не придут деньги от продажи квартиры.
Далеко от школы. Но Олеся больше не обсуждала школу в районе.
В среду Нина стояла у подъезда и смотрела, как Сергей выносит коробки.
Первая — тяжёлая, с книгами. Вторая — с одеждой. Третья — с Ксюшиными игрушками. Олеся ждала у бордюра с дочерью, на экране телефона — жёлтая иконка Яндекс.Такси.
Сергей вернулся за чемоданом. Тем самым, на колёсиках. Нёс его одной рукой, второй придерживал дверь подъезда. Лицо закрытое, взгляд в пол.
Дверь открылась шире — Валентина Павловна вышла с мусорным ведром. Среда, день мусора. Посмотрела на коробки, на такси, на Олесю с Ксюшей. Потом на Нину.
— Съехали? Ну и слава богу, Нин. А то я уж думала — насовсем к вам.
Олеся не обернулась. Ксюша дёрнула мать за рукав. Подъехала машина. Сергей загрузил коробки в багажник, закрыл крышку. Олеся села с дочерью на заднее сиденье. Дверь захлопнулась.
Машина уехала.
Сергей остался у бордюра. Руки в карманах, плечи вниз. Повернулся к Нине. Открыл рот — и закрыл. Постоял ещё секунду, глядя на дорогу. Потом пошёл к подъезду, не оглядываясь.
В воскресенье утром Нина вошла в мастерскую.
Раскладушки не было. Чемодана, рюкзака, тетрадей, фломастеров — не было. Стол стоял на месте — она вернула его накануне, двигая в одиночку, упираясь коленом в ножку.
Нина достала из тубуса новый рулон. Раскладка перепечатана: цветная плитка, масштаб один к одному. Карандашные правки нанесёт после замера в четверг.
Развернула на столе. Бумага легла ровно, белая кромка свесилась с края.
На стене над принтером — четыре дырки от кнопок. Маленькие, в свежей штукатурке. Можно замазать.
Нина посмотрела на них. Не стала.
За спиной — шаги. Сергей встал в дверном проёме. В руках две кружки: левая — её, с синей полоской, правая — его, белая. Стоял на пороге и не входил. Не говорил. Ждал.
Нина прижала край рулона линейкой.
Бумага легла ровно. Стена помнила.