Бывает так, что человек живёт не из позиции «я живу свою жизнь», а из позиции «со мной что‑то происходит». Он реагирует на обстоятельства, а не выбирает: подстраивается, терпит, выживает. Жизнь ощущается человеком как некая внешняя сила, которая давит и влияет, но не принадлежит ему. Нет внутренней точки опоры, чтобы сказать: «я выбираю», «я влияю», «я действую». Есть лишь вовлечённость без авторства.
Дело здесь не в лени или инфантильности. Причина в жизненном опыте, где не было возможности сформировать субъектность.
В раннем возрасте такому человеку не досталось того большого и устойчивого взрослого, который бы выдерживал аффекты ребёнка, заботился, помогал связать переживания, а по мере взросления — поддерживал бы попытки делать что-то самостоятельно, отдалиться, имея при этом всегда возможность получить помощь. Вместо этого маленький человек вынужден был учится выживать: считывать среду, приспосабливаться, функционировать, но влиять существенно на условия собственной жизни.
Внешне такой человек может быть вполне функциональным и даже высокофункциональным: учится, работает, осваивает сложные навыки, строит отношения, многое умеет и достигает видимых результатов. Но внутри это не переживается как «я делаю и получаю результат». Скорее, человек говорить о том, что так складывается, так получается, так выходит... И это не просто слова. Именно так всё и переживается изнутри. Даже если на рациональном уровне связка понятна, она не переживается чувственно.
Такой вот контраст: реальная ресурсность и компетентность соседствуют с внутренним ощущением тотальной беспомощности. Это похоже на ситуацию, когда ты достаточно силён, чтобы тащить тяжёлый груз, но не можешь ответить на главные вопросы: зачем, куда и для кого ты его несёшь, что это изменит для тебя? Отсутствие внутреннего смысла превращает любое действие в механическое усилие.
В среде, где маленького человека эксплуатируют, стыдят, вовлекают в решение взрослых проблем, дают задачи не по плечу, где преобладают страх, хаос, двойные послания и постоянная опасность и непредсказуемость, у ребёнка постепенно формируется устойчивое знание, что не он что-то решает, а за него решают, и от этих чужих решений напрямую зависит его жизнь, а своего влияния на жизнь нет.
По мере взросления такой человек может продолжать жить внутри этой модели мира. Он пытается спасти других ценой собственных интересов, вступает в созависимые отношения, тянется к тому, что даёт хотя бы иллюзию тепла и близости, даже если это в конечном итоге болезненно и разрушительно. При этом он по‑прежнему не ощущает себя автором собственной жизни, а воспринимает себя скорее как объект чужих решений и воздействий. В такой картине мира не находится места устойчивому «я выбираю». Зато в ней прочно закрепляется установка «со мной делают».
Когда такой человек приходит в терапию, возникает соблазн: показать ему ресурс, указать на выбор, предложить изменить условия, собрать субъектность. И это всё очень логично, но в реальности часто оказывается недоступно. Потому что признание собственной способности к действию автоматически разворачивает внутри мысль: если я что-то могу, значит, я причастен к тому, как я живу. А это может быть невыносимо. Ведь тогда придётся и признать, что то плохое, что есть в жизни сейчас, оно есть в том числе и с собственным молчаливым на то согласием.
Поэтому удерживается внутренняя конструкция под названием «со мной это сделали, и это сделанное определяет мою жизнь». Конструкция воспроизводит боль, но одновременно с этим и дарит стабильность, как понятное место в мире, от которого страшно отказаться.
Загвоздка в том, что человек будет одновременно и жаждать того, чтобы его, как некий объект взяли и как-то о нём позаботились и указали бы как жить, и сопротивляться любым советам. Жаждать потому, что предлагать себя, как некий объект в надежде на милостивое обращение — единственно привычный вариант. А сопротивляться потому, что, всё равно же, обращение как с объектом и пугает, и легко переходит в насилие, если нет возможности обозначить границу вовремя.
В таком поле в терапии возникает риск не проживания, а воспроизведения травматического опыта. Как это может выглядеть? Человек приносит интенсивный, подробный травматический материал, но сам как будто не находится с рассказываемым в контакте: не отслеживает, что с ним происходит в моменте, как рассказ влияет на него, на терапевта, на их взаимодействие. При этом рассказывание может сопровождаться обозначениями, вроде «я проживаю» или «я горюю», но по сути оно представляет собой удержание себя внутри знакомого страдания. Внутри уже освоенного ада.
Любая попытка снизить интенсивность может переживаться как обесценивание, любая попытка указать на имеющийся выбор — как давление, любое ограничение — как лишение права на существование таким, каков есть. Потому что речь идёт не просто о поведении, а о способе выживания, который сложился давно и стал единственно возможным.
Ещё сложнее, когда когда человек по‑прежнему живёт в условиях, где нет безопасности, устойчивых опор. Тогда легко попадать в крайности.
Первая крайность — благоустройство внешнего ада: попытка сделать жизнь в опасной среде более переносимой за счёт режима, ритуалов, микроопор, которые поддерживают выживаемость в условиях ада. Это может поддерживать человека, помогать его саморегуляции, но не меняет саму ситуацию, то есть человек продолжает находиться в аду и может там жить всё более комфортно, терпеть всё дольше. Вторая крайность — требование немедленно покинуть ад без учёта того, что внутренне такой разрыв с привычной средой обитания может быть пока невозможен и переживаться как угроза распада и мира и себя самого на атомы.
Выход из ада это не только действие по увеличению физической дистанции, но и внутренний разрыв с системой привязанностей, ролей. Это масштабная пересборка идентичности. И если этот разрыв невозможен, физическое увеличение дистанции может быть бесполезно.
Уход от такого способа жить эту жизнь не может быть основан на волевом решении. Он начинается с того, что становится невыносимо оставаться в привычном аду. И уже из этой невыносимости возникают первые выборы.
Работа идёт на уровне микроразличений: даже не «мне хорошо или плохо», а «где чуть менее плохо»; не «я изменил жизнь», а «я заметил, что это здесь я могу влиять»; не «я контролирую», а «я хоть как‑то влияю».
Это всё едва заметно. Порой кажется, что ничего не происходит. Но именно из этих крошечных шагов начинает формироваться то, чего раньше не было: ощущение, что не только жизнь случается, но ещё и ты живёшь. Между человеком и происходящим с ним появляется пространство, в котором возможно, если не действие, то признание выбора не действовать.
Этот путь часто проходит через несколько состояний, которые не выстраиваются в чёткую последовательность. Сначала — «моя жизнь мне не принадлежит»: человек переживает себя как объект происходящего. Потом может прийти болезненное «жизнь моя, но она мне не нравится» — здесь уже невозможно полностью спрятаться за прошлое, но ещё нет способов с этим справиться. И только постепенно начинает появляться третье состояние: «я могу на свою жизнь влиять и несу за это ответственность».
Это не линейное движение, а колебание то между первым и вторым, то между вторым и третьим. И именно в этом колебании постепенно рождается субъектность — не как идея, а как переживаемый опыт.
