Жёлтые шторы Марина повесила утром, за три часа до назначенного времени. Ткань пахла магазинной упаковкой и чуть топорщилась на сгибах.
Она разгладила складку ладонью. Потом отступила, посмотрела на комнату целиком: кровать с бортиками, коврик с нарисованной дорогой, на полке четыре книжки и плюшевый заяц. Всё по списку из форума приёмных родителей. Заяц казался слишком новым, и Марина помяла его, прижала к себе, подержала. Положила обратно.
Два года. Сбор документов, школа приёмных родителей, заключение психолога, акт обследования жилья. Комиссия, которая приходила дважды, потому что в первый раз Марина забыла справку от нарколога. Ожидание. Звонок из опеки в феврале. Мальчик, четыре года, Данила.
Фотографию ей показали на экране телефона. Светлые волосы, серьёзные глаза, слишком большая для него футболка. Марина смотрела на снимок каждый вечер, пока не выучила наизусть каждую тень.
Она работала бухгалтером в строительной фирме. Жила одна. Ей было тридцать девять, и заявление на усыновление она подала после того, как три года пролечила бесплодие и перестала. Не смирилась. Просто остановилась.
Подруга Лена говорила: ты уверена? Одна, без мужа, без помощи.
— Я уверена, — отвечала Марина всегда одинаково, коротко, и Лена замолкала.
В двенадцать тридцать позвонили в дверь. Марина вытерла руки о фартук, хотя руки были сухие. Открыла.
На пороге стоял сотрудник опеки Виктор Палыч, которого она знала по документам и двум встречам. Рядом с ним — мальчик в синей куртке, с рюкзаком в форме медведя. А за ними, чуть в стороне, женщина.
Женщине было лет двадцать пять. Короткая стрижка, мятая парка, тёмные круги под глазами. Она держалась так, будто хотела стать уже стены.
— Марина Сергеевна, — сказал Виктор Палыч. Голос у него был другим, чем обычно. — Нам нужно поговорить.
Данила смотрел на Марину снизу вверх. Не улыбался, не плакал. Просто смотрел.
— Заходите, — сказала Марина.
Они прошли в кухню. Данила остался в прихожей. Сел на корточки, стал трогать молнию рюкзака. Женщина встала у дверного проёма, не садилась.
Виктор Палыч потёр переносицу.
— Это Кристина. Биологическая мать Данилы. Она обратилась к нам вчера вечером. Подала заявление на восстановление в родительских правах.
Марина слышала слова, но они как будто не долетали. Она смотрела на свои руки, лежавшие на столе. Ногти она подстригла коротко, чтобы не поцарапать ребёнка.
— Заявление принято, — продолжил Виктор Палыч. — Процесс будет долгим. Суд, проверки. Результат неизвестен. Пока ничего формально не меняется. Данила остаётся у вас.
Кристина стояла молча. Потом сказала, и голос был тихий, сиплый, как после простуды:
— Я не прошу его забрать. Я прошу разрешить мне быть рядом.
Марина подняла глаза.
— В каком смысле — рядом?
— Пожить здесь. Ненадолго. Пока суд не решит. Мне негде. Я сняла комнату, но там невозможно с ребёнком. Я не заберу его силой. Я просто хочу, чтобы он видел меня.
Виктор Палыч кашлянул.
— Формально, Марина Сергеевна, вы не обязаны. Это ваше жилое помещение, ваше решение. Но я должен сообщить: если мать проявляет участие, суд это учитывает.
Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не злость. Что-то другое, плотнее. Она посмотрела на комнату, которую готовила два года. На жёлтые шторы, видные через коридор.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
— Конечно, — ответил Виктор Палыч. Встал. — Я оставлю вас. Данила пока по документам у вас. Звоните, если будут вопросы.
Он ушёл. Кристина осталась стоять у стены. Данила в прихожей нашёл коврик и водил по нарисованной дороге пальцем.
Марина закрыла дверь за Виктором Палычем. Повернулась.
— У вас есть вещи?
Кристина моргнула.
— Сумка. Внизу, у подъезда.
— Принесите.
Кристина вышла. Марина села на корточки рядом с Данилой.
— Привет, — сказала она. — Я Марина.
Он поднял на неё глаза. Те самые, с фотографии.
— А где моя комната? — спросил он.
— Пойдём покажу.
Она привела его. Данила остановился на пороге, посмотрел на шторы, на кровать, на зайца. Подошёл, взял зайца за ухо. Понюхал.
— Новый, — сказал он.
— Да.
Он положил зайца обратно и сел на кровать. Рюкзак не снял.
Кристина вернулась с потрёпанной спортивной сумкой. Марина выдала ей постельное бельё и показала диван в гостиной.
— Спасибо, — сказала Кристина. Голос ровный, без надрыва. Руки, застилавшие диван, двигались быстро, привычно. Она расправляла простыню так, будто застилала казённые кровати сотни раз.
Марина стояла в дверях и понимала, что план, которому она следовала два года, закончился. Новый план не существовал.
Первую ночь она не спала. Лежала и слушала. Из гостиной не доносилось ничего. Из комнаты Данилы — тоже. Тишина стояла такая, что Марина слышала, как гудит холодильник и капает кран в ванной.
Утром она встала в шесть. Кристина уже сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с водой.
— Я не нашла чай, — сказала она.
— Верхняя полка, правый шкаф.
Кристина встала, нашла. Движения точные, без лишних. Марина заметила, что она босиком, и ступни у неё красные, потрескавшие.
— Вам нужны тапки.
— Обойдусь.
Марина достала из шкафа старые, положила на пол у дивана. Ничего не сказала.
Данила проснулся в семь. Вышел из комнаты, увидел Кристину. Остановился. Не побежал к ней, не отвернулся. Стоял и смотрел.
— Доброе утро, — сказала Кристина. В голосе появилось что-то хрупкое, что она тут же спрятала. — Будешь кашу?
Он кивнул. Сел за стол. Кристина повернулась к плите, и Марина увидела, как она прижала ладонь к животу на секунду, быстро, пока мальчик не видел.
Марина варила кашу сама. Кристина не спорила, отошла. Данила ел молча, ложкой елозил по краю тарелки.
Так прошла неделя.
Марина ходила на работу, оставляла Данилу с Кристиной. Не потому что доверяла. Потому что детский сад ещё не оформила, а отпуск начинался только через десять дней. Выбора не было.
Каждый вечер она проверяла: Данила цел, сыт, в чистой одежде. Кристина мыла посуду, протирала стол, не включала телевизор. Говорила мало.
Однажды Марина вернулась раньше. Дверь в комнату Данилы была открыта. Кристина сидела на полу рядом с кроватью, а Данила лежал и держал её за палец. Не за руку — за один палец.
Кристина увидела Марину и отпустила руку. Встала.
— Он попросил посидеть, — сказала она.
Марина кивнула. Ушла на кухню. Поставила чайник. Руки дрожали, и она сжала край столешницы, пока это не прошло.
Вечером позвонила Лена.
— Как ребёнок?
— Нормально. Тихий.
— А мать его? Всё ещё живёт?
— Живёт.
Пауза.
— Марин, ты святая или сумасшедшая?
— Ни то, ни другое. Просто не знаю, как по-другому.
— Выгони её. Имеешь полное право.
— Я знаю, что имею.
Она повесила трубку. Лена не понимала. Марина и сама не понимала до конца, но выгнать означало, что Данила увидит, как его мать уходит. Опять. А она уже видела его лицо, когда он смотрел на Кристину утром. Не радость. Не страх. Ожидание.
На десятый день Марина взяла отпуск. Теперь она была дома целый день, и присутствие Кристины стало другим. Раньше оно было фоном. Теперь — постоянным.
Кристина вставала рано, убирала за собой, почти не занимала пространство. Но она была. В коридоре, на кухне, в дверном проёме. Марина ловила себя на том, что следит: как Кристина берёт Данилу за руку, как поправляет ему воротник, как смотрит, когда думает, что никто не видит.
Однажды Данила сказал за обедом:
— Марина, а ты тоже моя?
Она поперхнулась. Кристина замерла с ложкой.
— В каком смысле — твоя? — спросила Марина.
— Ну. У Васи в садике есть мама и бабушка. Бабушка тоже его. Ты тоже моя?
Марина посмотрела на Кристину. Кристина смотрела в тарелку.
— Да, — сказала Марина. — Я тоже твоя.
Данила кивнул, как будто проверил арифметику и она сошлась. Доел суп.
После обеда Кристина вышла на балкон. Марина видела через стекло, как она стоит, прижавшись лбом к перилам. Не плачет. Стоит.
Марина вышла к ней.
— Расскажите мне, — сказала она. — Почему вы отказались от него.
Кристина долго молчала. Ветер шевелил волосы, и Марина видела тонкий шрам за ухом.
— Мне было двадцать один. Жила с человеком, который бил. Когда Данилке исполнился год, я ушла. Ночью, с сумкой. Жила у подруги, потом у другой подруги, потом негде стало. Работы не было. Молока не было. Я думала, временно. Напишу заявление, встану на ноги, заберу.
— И?
— Не встала. Три года.
Она сказала это без интонации. Как факт.
— А сейчас?
— Сейчас работаю. Уборщицей в торговом центре. Комната. Платят мало, но стабильно. Я копила на квартиру, потом поняла, что не накоплю никогда. Решила хотя бы попробовать забрать сына. Узнала вчера, что его усыновляют.
Марина сжала перила балкона. Металл был холодный.
— Вы понимаете, что я ждала его два года?
— Понимаю.
— Вы понимаете, что я готовила эту комнату, эти шторы, этого зайца?
Кристина повернулась.
— Я видела шторы. Красивые. У меня бы таких не было.
Она не просила прощения. Не объясняла. Просто стояла.
Марина вернулась в квартиру. Прошла мимо комнаты Данилы. Он сидел на полу и строил башню из стаканчиков, которые Марина купила для рисования. Одним стаканчиком он стучал по другому и слушал звук.
Она позвонила юристу. Юриста нашла через форум приёмных родителей ещё полгода назад, на всякий случай.
— Какие у неё шансы? — спросила Марина.
— Если докажет стабильный заработок, жильё, что проходила лечение или реабилитацию, если есть, если нет судимостей — шансы есть. Суд обычно на стороне биологических родителей, если они честно исправились. Процесс месяцев шесть-восемь.
— А если не докажет?
— Тогда усыновление остаётся в силе.
— А пока? Пока суд идёт?
— Пока ребёнок у вас. Но если мать активно участвует в его жизни, это будет аргумент.
Марина положила трубку. Вот как. Каждый день, когда Кристина сидит рядом с Данилой, варит ему кашу, держит за палец, — это аргумент. Против неё.
Она села на кухне и долго смотрела на стену. На стене висел календарь, где она зачёркивала дни до приезда Данилы. Все клетки до сегодняшнего дня были перечёркнуты аккуратными крестиками.
Вечером она сказала Кристине:
— Я хочу установить правила.
Кристина кивнула.
— Вы не подписываете никаких документов в этой квартире. Все визиты опеки — я рядом. Если вам нужно уйти — говорите куда и на сколько. Данилу одного не оставляете. Если суд решит в вашу пользу, вы уедете и заберёте его. Если нет — вы уедете одна.
Кристина слушала, не перебивая.
— Согласна, — сказала она.
— И ещё. Не обещайте ему ничего. Вообще ничего. Ни что останетесь, ни что заберёте. Он уже долго ждал.
Кристина опустила глаза.
— Хорошо.
Марина ушла в спальню. Легла. Подушка пахла её же шампунем, привычным, скучным. Она думала: я поступаю правильно или глупо. Потом подумала: это вообще не про меня. Это про мальчика, который нюхает плюшевого зайца и говорит «новый».
Прошёл месяц.
Данила начал говорить больше. Называл Марину по имени, Кристину — «Кись». Откуда взялось это слово, Марина не знала. Кристина вздрагивала, когда слышала.
Марина записала Данилу в садик. Отвела в первый день сама. Кристина не просила взять её. Стояла у окна и смотрела, как они уходят по двору.
Когда Марина вернулась, квартира была убрана до блеска. Кристина сидела на диване, руки сложены на коленях.
— Я погладила его рубашки, — сказала она. — Те, что в шкафу. Некоторые были мятые.
Марина открыла шкаф в комнате Данилы. Рубашки висели ровно, пуговицы застёгнуты до верхней. Так Марина никогда не гладила. Она вообще редко гладила.
Она почувствовала укол. Не благодарности. Чего-то похожего на ревность, мелкого, стыдного.
Вечером Марина забирала Данилу из садика. Воспитательница, пожилая женщина с усталыми глазами, спросила:
— У Данилы две мамы?
— Почему вы спрашиваете?
— Он сказал детям: у меня Марина и Кись. Дети спросили — кто это. Он ответил: мои.
Марина забрала его молча. По дороге домой Данила шёл рядом и пинал каштан. Каштан укатился в лужу, и Данила остановился на краю, примеряясь.
— Не лезь, — сказала Марина.
Он послушался.
Дома Кристина кормила его ужином, а Марина заполняла документы для суда. Опека прислала запрос: описать условия проживания, режим, наблюдения. Марина писала ровным почерком, и в какой-то момент поймала себя на том, что описывает Кристину. «Биологическая мать проживает временно, участвует в уходе, ведёт себя корректно, ребёнок реагирует спокойно». Она зачеркнула последнее предложение. Потом вписала снова.
В середине второго месяца позвонил Виктор Палыч.
— Марина Сергеевна, суд назначен на март. Будет экспертиза. Психолог поговорит с ребёнком, с вами и с Кристиной.
— Ясно.
— И ещё. Кристина устроилась на вторую работу. Мы проверили. Кассир в продуктовом, утренняя смена.
Марина положила трубку. Вторая работа. Утренняя смена. Кристина вставала в пять, уходила, возвращалась к десяти и весь день была с Данилой, пока Марина на работе. И ни разу не сказала.
Вечером Марина спросила:
— Зачем вторая работа?
Кристина мыла посуду. Не повернулась.
— Нужна справка о доходе. Для суда.
— Вы могли сказать.
— Зачем? Это не ваша проблема.
Марина стояла и смотрела, как Кристина натирает тарелку, хотя тарелка давно была чистая.
— Вы устаёте.
— Я всегда устаю. Это обычное дело.
Что-то в этом «нормально» зацепило Марину. Она услышала в нём не жалобу, а факт, выученный давно, телом. Как красные потрескавшиеся ступни.
Она ушла и не стала продолжать.
Психолог пришла в январе. Женщина лет пятидесяти, в очках, с блокнотом. Разговаривала с Данилой на полу, рядом со стаканчиками. Марина слышала из кухни:
— А кто тебе читает книжку?
— Марина. Но Кись тоже может. Только она не так делает голоса.
— А с кем тебе лучше?
Данила молчал долго.
— Я не знаю. С двумя.
Психолог поговорила с Мариной. Спрашивала про распорядок, про сон, про еду, про слова Данилы. Потом с Кристиной. Дверь была закрыта, но Марина слышала тихий голос Кристины и ровный голос психолога.
Когда психолог уходила, она сказала Марине в прихожей:
— Ребёнок привязан к обеим. Это не хорошо и не плохо. Это факт.
Марина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Факт.
В феврале случилось то, чего Марина ждала и боялась. Данила заболел. Температура тридцать девять, кашель, скорая. Врач сказал: бронхит, антибиотики, наблюдение.
Марина осталась дома. Кристина тоже. Они дежурили по очереди. Ночью, когда Данила метался и звал «Кись», Кристина сидела рядом и держала его за руку. Целиком за руку, не за палец. Марина стояла в дверях и смотрела.
Под утро Данила заснул. Кристина вышла на кухню, налила воды и выпила залпом. Руки у неё тряслись.
— Когда он болел в доме ребёнка, я не знала, — произнесла Кристина, глядя в пустоту. —Узнала позже, из документов.
Марина села напротив.
— Из каких документов?
— Медицинская карта. Мне дали копию, когда я подала заявление. Там три бронхита за два года и отит. Я читала и считала. Первый бронхит — ноябрь. Я в ноябре устроилась на первую работу. Думала: вот, начало. А он болел.
Она поставила стакан. Вода на дне качнулась.
— Я не прошу, чтобы вы меня поняли, — сказала Кристина. — Я сама себя не понимаю. Но я здесь.
Марина молчала. Кран в ванной капал, как в первую ночь.
Март пришёл быстро. Суд назначили на двадцатое. За неделю до суда Марина достала из шкафа папку с документами. Заключение опеки, характеристика, акт обследования, согласие психолога. Всё в порядке. Всё за неё.
Она сидела над папкой и думала о жёлтых шторах. О том, как выбирала ткань в магазине, трогала образцы, сравнивала оттенки. Этот был ярче, но тот — мягче. Взяла мягче. Потому что ребёнку нужно мягче.
Потом подумала о Кристине, которая гладит рубашки, застёгивая пуговицы до верхней. О красных ступнях и двух работах. О пальце, за который Данила держался, когда засыпал.
Лена позвонила.
— Готова к суду?
— Не знаю.
— Марин, ты два года этого ждала.
— Я знаю, сколько ждала.
— Тогда почему голос такой?
Марина не ответила. Лена сказала: ты звони, если что. Положила трубку.
За три дня до суда Марина пришла домой и увидела Данилу и Кристину на полу в комнате с жёлтыми шторами. Они строили башню. Кристина ставила стаканчики, Данила сверху клал кубик. Башня падала, и Данила смеялся. Кристина не смеялась, но уголки губ двигались, и лицо её было другим. Не тем, которое Марина увидела на пороге в первый день.
Марина стояла в коридоре и смотрела на жёлтые шторы, которые она повесила для своего ребёнка. Свет проходил сквозь ткань и падал на Данилу, на Кристину, на стаканчики и кубики. Ткань уже не топорщилась. Обмякла, стала мягче.
Двадцатого марта Марина сидела в коридоре суда. Кристина — через три стула. Данила был у воспитательницы в саду.
Вызвали Кристину. Она встала, одёрнула юбку. Юбка была чужая, Маринина. Кристина попросила накануне: у меня нет ничего подходящего. Марина дала, не спрашивая размер.
Прошёл час. Вызвали Марину.
Судья, женщина с короткой стрижкой и очками на цепочке, спросила:
— Марина Сергеевна, как вы оцениваете участие биологической матери в жизни ребёнка за последние четыре месяца?
Марина посмотрела на свои руки. Ногти снова были коротко подстрижены.
— Она была рядом. Каждый день.
— Считаете ли вы, что восстановление её родительских прав отвечает интересам ребёнка?
Марина молчала. В зале было тихо. Батарея под окном щёлкнула, остывая.
— Я считаю, что он привязан к ней, — сказала Марина. — И я считаю, что она изменилась. Но я не знаю, хватит ли.
— Это не совсем ответ на вопрос, — сказала судья.
— Я знаю.
Суд объявил перерыв.
В коридоре Кристина сидела на том же стуле. Марина села рядом, не через три места.
— Что вы сказали? — спросила Кристина.
— Правду.
Кристина кивнула. Потом тихо:
— Я не хочу, чтобы он потерял вас.
Марина повернулась.
— Что?
— Даже если мне вернут права. Я не хочу, чтобы он потерял вас. Он говорит «мои». Два человека. Я не знаю, как это оформить. Но я не хочу отнять.
Марина смотрела на неё. На чужую юбку, на руки, сложенные на коленях точно так же, как в тот вечер на диване.
— Вы понимаете, что мне это слышать невыносимо? — сказала Марина.
— Понимаю.
— Потому что если вы его заберёте, мне останутся шторы и заяц.
Кристина не ответила. Они сидели рядом, и в коридоре пахло линолеумом и чьим-то кофе из автомата.
Суд вынес решение через месяц. Кристине назначили испытательный срок: полгода, с регулярными проверками, с обязательным сопровождением опеки. На это время Данила оставался у Марины. Кристина получила право на регулярные встречи.
Вечером Марина объяснила Кристине условия.
— Вам нужно будет найти жильё. Подтвердить заработок. Пройти ещё одну комиссию.
— Я знаю.
— Данила остаётся здесь.
— Я знаю.
Пауза.
— Вы можете приходить три раза в неделю. Так сказал суд.
Кристина собрала сумку. Ту же, потрёпанную. Марина стояла у двери.
— Тапки можете оставить, — сказала Марина.
Кристина посмотрела на тапки у дивана. Старые, стоптанные, маринины.
— Ладно.
Она ушла.
Данила вышел из комнаты через десять минут.
— А где Кись?
— Кись уехала к себе. Но она будет приходить.
Он стоял, и лицо у него было то самое, которое Марина видела в первый день, — ожидание.
— Точно будет?
— Точно.
Он кивнул. Ушёл в комнату. Марина услышала, как он снял зайца с полки.
Она прошла в его комнату вечером, когда он заснул. Заяц лежал рядом с подушкой. Уже не новый. Ухо замято, на носу пятно от каши. Жёлтые шторы чуть покачивались от сквозняка. Марина поправила одеяло.
На кухне она достала календарь со стены. Перевернула на апрель. Чистые клетки. Ни одного крестика.
Она взяла ручку, подержала над первой клеткой. Потом убрала ручку в стакан и оставила календарь на столе, открытым.