Все вокруг боялись лавин — их ждали, к ним готовились, их заклинание шептали по ночам. Но то, что разбудило меня, было тише и страшнее. Оно было под нами.
Всю ночь меня мучила обычная высотная бессонница — пульс в висках, нехватка воздуха. А под утро я наконец провалился в забытье. И сразу — этот звук.
Прямо перед рассветом, когда холод достиг той критической точки, где кости начинают звенеть, как натянутые струны, меня разбудил звук. Не грохот лавины и не вой ветра. Нет. Это было хлюпанье. Мокрое, тягучее, непристойное в этой стерильной ледяной тишине.
Я лежал, вжавшись в спальник, и слушал, как под полом палатки в самом сердце морены что-то чавкает и вздыхает. Сначала я подумал — показалось. Игра гипоксии, когда мозг, задыхаясь без кислорода, начинает рисовать звуки из прошлого: скрип половиц, шум дождя, бульканье воды в трубах.
Но звук не уходил. Он нарастал, становясь отчетливее. Кто-то или что-то дышало прямо подо мной.
Адреналин, кислый и резкий, ударил в горло. Я выкарабкался из спальника, нашарил налобный фонарь. Луч света выхватил из темноты лицо Пасанга. Он не спал. Сидел, поджав ноги, и смотрел на пол палатки. В его глазах, обычно спокойных, как горное озеро, застыл древний животный ужас.
— Ты слышишь? — прошептал я.
Он не ответил. Только медленно кивнул.
Мы одновременно посмотрели вниз. Наша палатка стояла на ровном, казалось бы, куске ледника. Мы проверяли это место перед тем, как вбить колья. Но сейчас грунт под нами изменился. Он просел, промок, превратившись в кашу из ледяной крошки и черной маслянистой воды.
Хлюпанье прекратилось. Наступила тягучая тишина. А потом земля ушла из-под нас.
Не резко, не с грохотом. Я не провалился — я поплыл. Палатка накренилась, растяжки с противным визгом вырвались изо льда, и мы, как в замедленной съемке, начали скользить вниз, в черную пасть, которая разверзлась там, где еще минуту назад был пол.
— Трещина! Ледник трещит! — заорал я, но мой крик утонул в чудовищном низкочастотном гуле, который шел отовсюду — снизу, с боков, из самого неба.
Это не был простой разлом. Ледник под нашими ногами, этот древний седой гигант, решил перевернуться. Миллионы тонн льда, спавшие веками, вдруг пробудились и заворочались, пережевывая самих себя. Нас не просто засасывало — нас перемалывало в гигантских жерновах.
Пасанг рванул первым. Не человек — инстинкт. Он рванул меня за лямку рюкзака, швырнул в сторону, туда, где палатки соседей еще стояли на относительно ровном пятачке. Я полетел, сдирая кожу о замерзшие камни, чувствуя спиной ледяное дыхание разверстой могилы.
Оглянувшись, я успел увидеть, как наша палатка сложилась пополам и исчезла в черной щели, которая мгновенно сомкнулась над ней, выплюнув фонтан ледяного крошева, пара и моей зубной щетки.
Из трещины пахнуло не просто холодом. Это был запах чего-то, что пролежало в вечной мерзлоте тысячелетия — прелого, газового, нечеловеческого.
Зеленая щетка упала рядом с моим лицом. Чистая. Будто ее сполоснули.
Чудовищный гул стих так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась, но она стала другой. Она звенела, как натянутая проволока.
Мы стояли на четвереньках, смотрели на гладкую нетронутую поверхность льда, где только что была наша жизнь, и не могли вымолвить ни слова. Ни палатки. Ни спальников. Ни кислорода. Все ушло. Исчезло за секунду. Без крика, без боли, без прощания.
Первым очнулся Таманг. Он вылез из своей палатки на полметра выше, лицо его в предрассветных сумерках было серым, как пепел.
— Передвижка, — хрипло сказал он. — Ледник просыпается. Собирайтесь. Выходим. Без паники.
Он не назвал время. Потому что времени не было.
Лагерь не ожил — он взорвался. Из соседней палатки вылетел котелок, за ним — спальник. Кто-то матерился по-непальски, кто-то по-немецки. Один парень в нижнем белье стоял на коленях и шарил рукой по льду, где только что был вход. Люди хватали самое ценное и бежали вверх по склону, на скалы, где ледник был скован гранитом и не мог шевелиться.
Я бежал, не чувствуя ног. Рюкзак, который чудом остался при мне, бил по спине. Позади слышался глухой дробный треск — ледник ломался, как битое стекло, выдавливая на поверхность многолетние пласты фирна.
Мы бежали, пока лед под ногами не сменился гранитом. Только тогда я позволил себе упасть на колени и задышать.
— Десять минут, — сказал кто-то рядом. — Нам же сказали — десять минут.
— Никто не говорил, — ответил Таманг. — Ты сам придумал.
Кто-то не успел. Поляк из соседней экспедиции — я запомнил его серую шапку с вышитым орлом и то, как он накануне вечером, сидя у палатки, молча чистил ледоруб. Он споткнулся на кочке, упал, вскрикнул, и в тот же миг клочок льда под ним просел, превратившись в жидкую трясину, засосав его по пояс.
— Kurwa! Pomocy! — закричал он.
Мы бросились к нему втроем. Пасанг, я и молодой парень из Канады по имени Дэвид. Схватили его за руки, за лямки, рванули. Лед чавкал, не отпускал. Поляк выл — холод уже начал разъедать ноги.
— Тяни! — заорал Дэвид.
Мы рванули в последний раз, вывалились на твердую поверхность, покатились по щебенке. Поляк сидел, трясясь крупной дрожью, и смотрел на свои ноги — ботинки были разодраны, из-под штанины виднелась синяя омертвевшая кожа с фиолетовыми прожилками.
Таманг подошел, склонился, пощупал ноги поляка. Покачал головой.
— Обморожение четвертой степени, — сказал он тихо. — Через два часа — гангрена. Нужен вертолет. Сейчас.
Он поднял глаза на гребень, где уже загорался рассвет. Пусто. Вертолетов не будет. Никто не придет. Мы были одни.
Поляк смотрел на свои ноги. А потом вдруг засмеялся. Тихим безумным смехом, от которого кровь стыла в жилах.
— No to po mnie... — прошептал он. — Эверест берет плату, panie. Кто-то платит жизнью. Кто-то — ногами. Кто-то — душой. Я сегодня заплатил... дешево. Bardzo tanio. Еще повезло.
Он замолчал. Смех оборвался. В тишине мы услышали, как ледник под нами снова вздохнул, готовясь к следующему рывку.
И мы побежали дальше. Потому что я понял леденящую истину: здесь нет героев. Есть только выжившие. Голос Пасанга шептал за спиной:
— Быстрее. Ледник помнит каждого. Не прощает топота.
Это не было лавиной. Лавины мы опасались и знали, как она звучит. Это было другое. Ледник выносил приговор без единого грома — только чавканье, вздох и тишина. А мы спали, пока в сотне метров этот приговор падал на кого-то невидимого.
Это осознание повисло в воздухе тяжелее разреженной атмосферы. Но в лагере не было времени на философию. Жизнь с ее суровой прагматикой брала верх. И иногда эта жизнь проявлялась в актах немой героики...
Ледник оказался лишь одной из преград. Дальше Эверест просто закопал нас с потрохами. Полная версия (18+) — в книге. Жмите
#горы #альпинизм #экстрим #Эверест #восхождение #ледник