Третье кольцо стояло с шести вечера. Андрей переключил кондиционер на максимум, но воздух всё равно казался тёплым и использованным, будто его уже кто-то выдохнул.
Навигатор показывал девять баллов и жирную красную полосу до самого съезда на Волгоградку. Расчётное время прибытия перепрыгнуло с сорока минут на час двадцать, потом мигнуло и пропало совсем. Андрей убрал звук.
Слева, вплотную к его крылу, стояли бежевые «Жигули» шестой модели. Краска на капоте вздулась пузырями, зеркало примотано изолентой. Водитель, мужик лет пятидесяти в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, повернулся к жене на пассажирском сиденье и что-то сказал. Женщина засмеялась так, что её плечи затряслись. Потом она полезла в пакет на заднем сиденье.
Андрей отвернулся. Экран телефона светился тремя непрочитанными сообщениями от Кости из отдела. Два голосовых от начальника. Одно от банка.
От банка он открыл. «Ежемесячный платёж по кредитному договору №... списан. Остаток задолженности: 2 847 312 руб.» Почти три миллиона. За машину, в которой он сейчас сидел и никуда не ехал.
Он посмотрел на руль. Кожа, прошитая контрастной нитью. Когда покупал, провёл по ней пальцем в салоне и подумал: вот оно. Теперь под ногтем чесалась заусеница, и он ковырял шов, пока не поддел нитку.
В «Жигулях» женщина развернула что-то в фольге. Бутерброд. Обычный, с колбасой, край хлеба чуть загнулся. Она протянула мужу. Тот откусил, кивнул, сказал что-то с набитым ртом. Она снова засмеялась и толкнула его в плечо. Он чуть не выронил бутерброд на руль и замахал рукой.
Андрей смотрел на них так, как смотрят в чужое окно зимой, когда внутри горит свет. Ему стало неприятно от этого взгляда, но он не отвернулся.
Последний раз он ел в машине два года назад. Оксана тогда ещё была рядом. Они возвращались с дачи друзей, и она купила на заправке два хот-дога. Он сказал: «Не в салоне, подожди». Она вышла и ела, стоя у бампера. А он остался внутри и ждал, потому что кожаные сиденья. Потому что химчистка. Потому что так положено.
Он не помнил, поел ли тогда сам. Помнил только, как Оксана села обратно, вытерла пальцы влажной салфеткой и молча пристегнулась.
В левом ряду кто-то коротко просигналил. Колонна дёрнулась на полметра и снова замерла. Андрей отпустил тормоз, подкатился, остановился. «Жигули» остались рядом.
Мужик в клетчатой рубашке опустил стекло. Не кнопкой, а ручкой, крутил её долго. Локоть высунулся наружу, загорелый до красноты. Женщина подала ему пластиковый стаканчик с чем-то тёмным. Чай из термоса, судя по пару.
Андрей попробовал вспомнить, когда последний раз пил чай не из кофемашины в офисе и не из картонного стакана за триста рублей. Не вспомнил.
Телефон зазвонил. Костя.
— Андрюх, ты где? Шеф спрашивает презентацию, я говорю, ты в пробке.
— В пробке.
— Скинь хотя бы файл, я поправлю третий слайд.
— Костя.
— Что?
— Третий слайд нормальный.
— Шеф сказал переделать.
Андрей посмотрел на приборную панель. Мягкая подсветка, цифры расхода топлива, температура за бортом. Тридцать один градус.
— Скину, — сказал он и сбросил.
Не скинул. Положил телефон на пассажирское сиденье экраном вниз.
Пассажирское сиденье было пустым четырнадцать месяцев. Оксана ушла в марте прошлого года. Не скандалила, не плакала, не хлопала дверью. Собрала вещи в два чемодана, пока он был на работе. Оставила ключ от квартиры на кухонном столе, рядом с его кружкой. Он вернулся в десять вечера, увидел ключ и ещё минуту думал, что она просто вынула из сумки. Потом открыл шкаф.
Пустые плечики. Двенадцать штук в ряд на перекладине. Он считал их, стоя в тёмной прихожей, не включая свет.
Она ничего не объясняла. Потом, через неделю, когда он позвонил, сказала только: «Андрей, ты не замечал, что мы не разговариваем?»
Он хотел ответить, что разговаривали. Каждый день. Про счета, про ужин, про то, что потёк кран. Но понял, что она имела в виду другое, и не нашёл, что сказать.
В «Жигулях» мужик что-то показывал жене на телефоне. Простой кнопочный, с маленьким экраном. Она наклонилась, щурилась, потом закивала. Он убрал телефон в карман рубашки и погладил её по руке. Просто так. Без повода. Ладонью по тыльной стороне кисти, коротко, привычно.
Андрей отвёл взгляд. Горло сжалось, как будто проглотил что-то сухое.
Он попытался вспомнить, когда в последний раз трогал Оксану просто так. Не в постели, не за руку на парковке, потому что она поскользнулась. А просто. Провёл пальцами по плечу, пока она читает. Поправил волосы, пока она моет посуду.
Не вспомнил.
Зато вспомнил другое: как он три месяца выбирал эту машину. Читал форумы, сравнивал комплектации, ездил на тест-драйвы. Звонил Оксане из автосалона и описывал цвет: «Не чёрный, а такой, серо-угольный, с отливом». Она сказала: «Бери, раз нравится». Без интонации. Он тогда не заметил. Решил, что она просто устала.
Он взял. Оформил кредит на пять лет. Восемьдесят три тысячи в месяц. Плюс каско, плюс ТО у дилера, плюс шины, плюс мойка, потому что тёмный цвет. Плюс парковка у офиса. Плюс страх поцарапать.
В первую неделю он гладил руль перед тем, как завести двигатель. Во вторую стал следить, где паркуются соседи. В третью поставил камеру на приложение. К концу месяца просыпался ночью от звука сигнализации соседской машины и шёл к окну.
Оксана спала. Или делала вид.
Пробка стояла. Солнце село за бетонный забор справа, и небо стало рыжим, потом серым. В «Жигулях» включились габариты, одна лампочка мигала. Женщина убрала фольгу в пакет, свернула его аккуратно и положила под ноги. Мужик включил радио. Что-то тихое, неразборчивое, похожее на старую эстраду.
Андрей нажал кнопку своего радио. Заиграла станция, которую выбирала Оксана. Он не переключил после её ухода. Не из сентиментальности. Просто не думал об этом.
Передали рекламу автокредита. Андрей выключил.
Он достал телефон и открыл калькулятор. Набрал: 83 000 умножить на 14. Получилось 1 162 000. Столько он уже отдал за машину. Оставалось почти три миллиона. Итого выйдет больше четырёх.
За четыре миллиона можно было жить. По-другому, но жить. Снять квартиру поменьше, не в центре. Не ходить на обеды с клиентами. Не покупать рубашки, в которых жмёт воротник, потому что «у нас дресс-код». Не просыпаться в шесть, чтобы к восьми пятнадцати сидеть за столом и делать третий слайд для человека, который не отличит его от пятого.
Мужик в «Жигулях» вышел из машины. Потянулся, руки за голову, хрустнул шеей. Обошёл капот, открыл жене дверь. Она вышла тоже, встала рядом. Они стояли между рядами, в выхлопе и жаре, и смотрели на закат за забором, как на море.
Женщина сказала что-то. Мужик кивнул. Она прислонилась к нему плечом.
Андрей сидел в кондиционированной тишине и смотрел на них через тонированное стекло. Стекло было чистое, идеально чистое, потому что мойка. За этим стеклом мир выглядел чуть темнее, чем он есть.
Он подумал про Костю. Костя ездил на метро. Жил в Выхино, с женой и двумя дочками. Ел в столовой. Носил одни и те же ботинки третий сезон. Костя уходил с работы в шесть. Ровно в шесть, потому что старшая дочь ждала, и они шли в парк.
Андрей однажды спросил, не хочет ли Костя машину. Костя подумал секунд пять и сказал: «Зачем? До метро семь минут».
Тогда Андрей решил, что Костя просто не может себе позволить. Сейчас, в стоящей на месте машине за четыре миллиона, он уже не был уверен, кто из них двоих не мог себе позволить. Только разные вещи.
Он снова посмотрел на экран телефона. Голосовые от начальника. Он не стал слушать. Знал содержание: «Андрей, перезвони, у меня вопрос по проекту». Или: «Андрей, нужно завтра к девяти». Или: «Андрей, ты же понимаешь, что мы в сложной ситуации». Начальник всегда говорил «мы», имея в виду «ты».
Зарплата у Андрея была хорошая. Двести десять тысяч после налогов. Восемьдесят три уходило на машину. Сорок пять на аренду квартиры. Двадцать на бензин и парковку. Пятнадцать на обеды, которые он не выбирал, потому что ходили с командой. Десять на рубашки и химчистку. Оставалось тридцать семь тысяч. На еду, на жизнь, на всё остальное.
Тридцать семь тысяч. Костя зарабатывал сто десять и, кажется, откладывал.
Андрей закрыл калькулятор. Открыл. Набрал снова. 210 000 минус 83 000 минус 45 000. Получилось 82 000. Из них двадцать на бензин. Пятнадцать на обеды. Десять на одежду. Остаток: 37 000.
На тридцать семь тысяч он жил.
А мужик в «Жигулях» ел бутерброд с колбасой, пил чай из термоса и трогал жену за руку.
Пробка сдвинулась. На этот раз по-настоящему: машины поползли, набирая скорость до двадцати, потом до тридцати. Андрей включил передачу, покатился вперёд. «Жигули» пристроились в левый ряд и начали отставать.
В зеркале заднего вида он видел, как мужик в клетчатой рубашке переключил передачу. Лицо спокойное. Рядом жена поправляла козырёк. Они двигались медленнее, «шестёрка» не тянула в горку, но они никуда не торопились.
Андрей нажал газ. BMW откликнулся мгновенно, мощно, как и положено. Разгон, который стоит восемьдесят три тысячи в месяц. Четыре секунды до сотни, если бы было куда разгоняться.
Он перестроился в правый ряд. Сбросил скорость. Впереди горел красный на съезде.
Телефон снова завибрировал. Он глянул: Костя. Сообщение: «Я переделал третий слайд, не парься. Скинул шефу. Ты мне пиво должен».
Андрей хотел написать «спасибо», но пальцы набрали: «Костя, а в парк вы каждый день ходите?»
Ответ пришёл через минуту: «Ну да, почти. А что?»
Андрей не ответил. Поставил телефон в держатель и посмотрел на дорогу.
Съезд на Волгоградку освободился. Он проехал. Квартира была через двадцать минут, пустая, чистая, с двенадцатью пустыми плечиками в шкафу.
На светофоре перед поворотом он остановился. Достал телефон, открыл контакты, пролистал до буквы «О». Имя было там. Он не удалял.
Не позвонил. Убрал телефон.
Поднялся по лестнице, не вызывая лифт. Вошёл, не включая свет в прихожей. На кухне нашёл хлеб, масло и остатки варёной колбасы. Отрезал два куска, криво, толще, чем нужно. Намазал масло прямо на хлеб, без доски. Крошки упали на столешницу.
Сел на табуретку у окна. За окном парковка, и его машина стояла под фонарём, серо-угольная, с отливом. Красивая.
Он откусил бутерброд. Хлеб был чуть чёрствый. Колбаса безвкусная, из тех, что берут не глядя.
Но он ел. Медленно, у открытого окна, в квартире, где никто не ждал. И впервые за долгое время не проверил телефон.