В пятницу вечером, перед самым закатом, лайка по кличке Раёк села у крыльца лесничьей избушки на четвёртом обходе и завыла. Длинно, тонко, ровно. Дед Кузьмич, живший через тропу в полукилометре, услышал. Подумал — волки далеко, к посёлку никогда не подходят. Раёк выла иначе.
Кузьмич вышел на крыльцо своей избы, постоял, послушал. Раёк была в трёх шагах от двери Балашова. Сама дверь — закрыта на висячий замок снаружи. Это значит — Иван Степанович не дома. Иван всегда замок ставил, когда уходил в обход. Собаку с собой не брал, если шёл смотреть свежие посадки или метить участки — Раёк отвлекала.
Кузьмич перелез через низкую жёрдочку, подошёл к Райку, попробовал погладить. Раёк отстранилась. Не агрессивно, а тревожно — будто говорила: иди со мной, не до глажений.
Утром в субботу Раёк ушла. Не в лес — а по знакомой тропе, которой Балашов ходил каждый день. Кузьмич надел сапоги, накинул ватник, взял палку и пошёл за ней. Раёк шла впереди ровно, не оглядываясь, не бежала — будто знала, что человек не успеет.
Через три километра Раёк свернула в сосняк, спустилась с тропы метров на сорок и легла. На мху, между двух сосен, ничком лежал Иван Степанович Балашов, лесник четвёртого обхода. Под левым виском — пролом, тёмная заскорузлая рана. Шапка валялась в стороне. На спине пятно от крови, мокрое от росы.
Кузьмич не стал подходить близко. Сел на корточки в трёх метрах. Перекрестился. Потом встал и пошёл назад в посёлок, к телефонному автомату у магазина — звонить в район.
Раёк осталась у тела.
Романцев Алексей Юрьевич приехал в посёлок Сосновое в воскресенье, к двум часам дня, на служебном «Москвиче». Сорок два, бывший милиционер из Гатчины, ушёл из органов после ранения четыре года назад, перешёл в лесную охрану. Сейчас был прислан в Сосновое временно — лесником четвёртого обхода вместо погибшего, до назначения постоянного.
В сельсовете его встретил председатель Хазов и районный участковый Семёнов, который вёл осмотр места.
— Алексей Юрьевич. Тело уже в Приозерске, на вскрытии. Завтра привезут заключение, — сказал Семёнов.
— Хорошо. Где собака?
— У Кузьмича. Не уходит со двора, ничего не ест.
— Я возьму.
— Возьмите. Иначе пёс пропадёт.
Романцев пошёл к Кузьмичу. У избы Кузьмича стояла молодая женщина в белом халате поверх куртки — Тоня Григорьевна, фельдшер местного медпункта, тридцать лет, сама присматривала за дедом и за собакой второй день. Она кивнула Романцеву, объяснила тихо:
— Не ест второй день. Воду пьёт. Кузьмич вон две ложки супа предлагал — отвернулась.
— Я её к себе.
— Возьмите. Только поесть купите ей мяса. От привычной — не возьмёт. Возьмёт от чужой — может быть.
Романцев кивнул. Тоня посмотрела на него ещё секунду — внимательно, как медик смотрит на нового пациента. Потом отошла к Кузьмичу.
Раёк лежала у крыльца на ватнике, который дед ей подложил. Глаза тусклые. Романцев присел рядом, погладил холку. Раёк не отстранилась. Посмотрела на него долго. Потом подняла голову и положила её на колено Романцеву.
— Пойдём, девочка. К Балашову заедем.
Раёк встала.
В избушке Балашова было прибрано — Иван Степанович жил скромно, по-холостяцки. На столе — стопка журналов «Лесное хозяйство», открытая газета «Ленинградская правда» от двадцать седьмого сентября; кружка стояла, как оставил, ободок присох, чаинки осели на дне. Хлеб в тряпочке. Миска со щами на печке — холодные.
На стене — фотография в рамке: Балашов в военной форме, в шестидесятых. Рядом — благодарность от лесопарка за тридцать лет работы. И ещё одна, поменьше — свадебная: Иван Степанович и Маша, его покойная жена, в пятьдесят девятом, у сельсовета. Маша умерла в семьдесят втором, от рака. Детей у них не было. С тех пор Балашов жил один, с собакой — сначала со старой Лайкой, потом с её щенком, Райком.
Романцев знал это от Хазова, председателя сельсовета. Хазов рассказал по дороге от машины: «Иван к жене на могилу ходил каждое воскресенье, в любую погоду. С Райком вместе. Сегодня бы тоже пошёл». Сегодня было воскресенье. Балашов уже не пойдёт.
Романцев осмотрел шкаф. Документы, журнал обходов, протоколы по нарушениям. Среди бумаг — два листа, исписанных рукой Балашова.
Первый — черновик рапорта в районный отдел внутренних дел. «Сообщаю о задержании на обходе четвёртого участка двух туш лосей, добытых нарушителями. По следам и характерным признакам — свет прожектора, отстрел с дороги — считаю необходимым направить запрос в…» Дальше зачёркнуто. Имя нарушителя не названо. Дата — двадцать восьмое сентября.
Второй — другой черновик, более поздний. На той же бумаге, но письмо медленнее, аккуратнее. «Сторож охотбазы Поташов Г. П. Свет прожектора с лесовозной дороги в ночь на двадцать шестое сентября в районе квартала сорок семь. Запасные аккумуляторы на охотбазе. Свидетель — Курлевич, дачник, видел два прожектора по дороге две ночи подряд. Рапорт направить через сельсовет, копию в УВД Гатчины».
Романцев перечитал второй черновик. На имени Поташов остановился.
С Райком он пошёл к месту, где Кузьмич нашёл тело. Раёк вёл уверенно — будто знал маршрут лучше человека. Между двух сосен, на склоне, скрытое от тропы — место было приметное. Балашов сюда сам не шёл. Его сюда оттащили.
Романцев увидел: тонкая полоса смятой брусничной плети, изломанные ветки молодых сосёнок. Метров на пять от точки, где, видимо, Балашова ударили. Удар — со стороны спины, по виску слева. Камень, которым били, лежал у ямы — Балашов его же и складывал на тропу, выкладывал по два в местах обхода как метку участка. Камень с него же был и взят.
Романцев записал. Сфотографировал «Зорким». Раёк всё это время не отходил.
В понедельник Романцев пошёл по посёлку. Сосновое — большое село при леспромхозе, дворов триста.
Сначала — Софья Викторовна Метелина, директор сельмага, пятьдесят лет. Невысокая, сухая, в очках в железной оправе. Принимала Романцева в подсобке, между ящиков с консервами «Килька в томате».
— Иван Степанович. Жалко. Хороший был человек. Хоть и характер тяжёлый.
— Софья Викторовна, у вас была с ним ссора в августе?
Софья Викторовна сняла очки.
— Была. Он на меня в РАЙПО написал — про мою сестру. Сестра в РАЙПО на товароведе. Считал, что у нас с ней схема. Дрянь, конечно. Из-за этого я три месяца в комиссии ходила, премии лишилась. Я ему сказала тогда: «Иван, дурак ты. Ничего такого нет». Не пришёл.
— Где вы были в субботу с шести вечера до полуночи?
— На совещании в Приозерске. С пятничного вечера. Восемь свидетелей, табель из РАЙПО и ночлег в гостинице «Северная». Готова показать.
— Покажите.
Софья Викторовна показала табель и счёт за гостиницу. Алиби чистое.
Андрей Курлевич, двадцать восемь лет, городской дачник из Ленинграда, художник. Снимал избу у бабки Авдотьи на краю посёлка. Лето проводил здесь, осенью оставался дописывать пейзажи. Романцев нашёл его на склоне у реки. Курлевич стоял у мольберта, в перепачканной краской куртке.
— Алексей Юрьевич. Мне сообщили вчера. Жалко Балашова.
— Расскажите про последний разговор с ним.
— В среду. Он у меня в избе сидел, чай пили. Был зол. Сказал — «изверги. Никак их не возьмёшь, они власть купили». Имя не называл. Я понял — про охотбазу. Там же ночами свет был последние недели — я с дюны видел, два прожектора по дороге елозят. Прожектора у нас тут редкость.
— Что вы делали в субботу с шести вечера до полуночи?
— На дюне. Писал закат. Потом ужинал у Авдотьи. Авдотья подтвердит.
Авдотья подтвердила. Курлевич — не он.
В среду Романцев с Райком приехал на охотбазу «Сосновая». База была километрах в восьми от посёлка, у озера. Деревянный двухэтажный корпус, три охотничьих домика, сарай-холодильник.
Сторож Поташов Геннадий Петрович, тридцать шесть, встретил у ворот. Был в военном бушлате с расстёгнутым воротником, в сапогах. Пухлый, со светлой бородкой, с уверенным видом руководящего работника, хоть формально и сторожем.
Раёк, увидев Поташова, заблеяла. Не залаяла — заблеяла, нехарактерно. Шерсть на загривке встала. Раёк потащила Романцева на поводке боком к нему.
Поташов засмеялся.
— Не любит лайки чужих. Вы её на цепь возьмите.
— Геннадий Петрович, я по делу.
— По делу? О Балашове?
— О Балашове.
Поташов пригласил Романцева в сторожку — комната с печью, столом, икона в углу, на стене — портрет Брежнева и календарь промкомбината. Налил чаю. Раёк остался у двери, на низком рыке.
— Балашов — старый кадр. Жалко мужика. С браконьерами связался, видимо. Я ему говорил — не суйся один в лес, ходи с напарником. Не послушал.
— Откуда вы знаете, что с браконьерами?
— А по слухам. У нас в Сосновом ничего не утаишь.
— Геннадий Петрович. Где вы были в субботу с шести вечера до полуночи?
Поташов отхлебнул чая.
— В Приозерске. На дне рождения у директора нашей охотбазы Володина Кирилла Михайловича. С шести и до утра. Свидетели — двенадцать человек, среди них замначальника райисполкома.
Романцев записал.
— Геннадий Петрович. У вас здесь лосиные шкуры есть?
— Лицензированные есть. Прошлогодние. Покажу акт.
— Покажите.
Поташов показал акт о законной добыче трёх лосей охотничьим коллективом «Электроприбор» в декабре восемьдесят четвёртого. Шкуры в сарае-холодильнике, действительно три, давнишние.
— Свежих нет?
— Свежих? Конечно нет. Сезон только начался, лицензии не выписывали. Алексей Юрьевич, вы что, меня в чём-то подозреваете?
— Геннадий Петрович, я лесник четвёртого обхода. Я веду сбор данных по нарушениям. Балашов перед смертью писал черновик рапорта о ночной охоте с прожектором в районе квартала сорок семь. У него ваше имя стояло.
Поташов поставил кружку.
— Какое моё имя?
— Поташов Г. П.
— Подделка. Балашов на меня имел зуб. Я с ним был на «вы», а он со мной — на «ты». Не любил он меня. И пишите дальше что хотите — я подаю жалобу в обком за клевету. Имя моё, Алексей Юрьевич, не пачкайте без улик.
Романцев встал.
— Спасибо за чай.
Раёк, выходя, обернулась к Поташову. Зарычала. Поташов, не глядя, сказал:
— Уберите собаку.
В пятницу Семёнов привёз ордер из района. Романцев, Семёнов и понятые приехали на охотбазу в восемь утра. Поташов открыл, не сопротивлялся — но смотрел свысока.
— Делайте что хотите. Я уже звонил адвокату. Он будет завтра.
В сарае-холодильнике, за тушей кабана, нашли две туши лосей — свежие, освежёванные за двое-трое суток. Без актов. Шкуры замочены в соль. Туши были подвешены на крюки за задние ноги, кровь стекла в эмалированный таз — таз стоял под досками, прикрытый рогожкой.
В подсобке — прожектор-фара с лесовозного аккумулятора, переоборудованный под ручной оборот: рукоять с насечкой, кронштейн, пеньковый ремень для переноски через плечо. На прожекторе следы крови — не человеческой, лосиной (показал на свет и определил при осмотре эксперт-криминалист, приехавший вместе с Семёновым). Рядом — журнал ремонта аккумуляторов охотбазы. На последних страницах — записи за двадцать пятое и двадцать шестое сентября: «Подзаряд №3, 4 часа», «Подзаряд №3, 3,5 часа». Подпись — «Поташов».
В углу подсобки нашли два стреляных латунных гильзы от карабина «Барс» калибра 7,62×51. Лицензированный «Барс» на охотбазе был один — записан за директором Володиным, лежал в оружейной комнате на запоре. Использовать его при отсутствии Володина имел право только сторож-оружейник. Поташов имел этот допуск.
В жилой комнате Поташова, в шкафу под смененной одеждой, нашли его охотничью куртку. На рукаве — тёмное пятно. Засохшая кровь. Семёнов передал куртку на экспертизу в Ленинград, в лабораторию ГУВД.
— Геннадий Петрович, поедемте с нами в район.
— Вы мне ничего не предъявили.
— Туши лосей без лицензии — браконьерство. Отвезём в район для оформления.
— Хорошо.
Поташов сел в милицейский «Уазик». Не сопротивлялся, не нервничал. Раёк, когда Поташова провожали к машине, опять зарычал.
В среду пришёл результат экспертизы. На рукаве куртки Поташова — кровь группы Б, резус-отрицательный. У Балашова в военном билете — Б, резус-отрицательный. Группа редкая для региона, около пяти процентов населения. У Поташова — другая группа, А положительный. Плюс: волокна шерсти с шарфа Балашова на той же куртке, на стыке с воротником.
В четверг Поташов был в кабинете старшего следователя Гатчинского РОВД. Адвокат Заглазкин из Ленинграда — приехал, как и обещал. С орденом Дружбы народов на лацкане.
Старший следователь Алимов сидел напротив, под лампой, на столе — папки, протокол, бумаги экспертизы.
— Геннадий Петрович. Объясните пятно крови группы Б на вашей охотничьей куртке.
— Куртку я в августе давал погонщику Митяю — он у нас на охотбазе подрабатывал. Возможно, он её испачкал. Спросите у него.
Митяя нашли на следующий день. В ту неделю, когда был убит Балашов, Митяй был в Лодейном Поле — на свадьбе у сестры. Четверо свидетелей, табель из совхоза, билет на электричку, фотография со свадьбы (двадцать восьмое сентября, за день до смерти Балашова). Куртку Поташова Митяй в августе действительно брал — но вернул в начале сентября, чистую. Соседка Поташова, тётя Глаша, видела, как тот стирал куртку пятнадцатого сентября в ручье у бани — куртка тогда была чистая. Кровь свежая, не августовская.
В пятницу Алимов снова вызвал Поташова на допрос.
— Геннадий Петрович. Митяй в субботу был в Лодейном Поле. Куртка чистая пятнадцатого сентября. Кровь Балашова: группа и резус совпадают. Объясните.
— Подкинули. Пятно появилось у меня в шкафу. Кто-то из обыскивающих.
Адвокат Заглазкин заявил протест. Алимов отметил протест в протоколе.
— Геннадий Петрович. На охотбазе у вас две туши лосей без лицензии. Прожектор-фара переоборудованный. Журнал ремонта аккумуляторов с записями за две ночи — за двадцать пятое и двадцать шестое сентября. У Балашова черновик рапорта с вашим именем. У вас на куртке кровь Балашова. У вас опровергнутое алиби свидетеля Митяя. У вас отсутствие алиби в субботу с шести до полуночи: Володин — ваш свидетель — на проверке показал, что вы уехали с дня рождения в начале одиннадцатого. До посёлка Сосновое — час езды. До избушки Балашова на участке — ещё сорок минут пешком.
— Без признания не докажете.
— Докажем по совокупности.
Поташов промолчал.
Алимов закрыл папку.
— До суда, Геннадий Петрович. На время следствия — в СИЗО.
Поташова увели. Адвокат Заглазкин остался — подбирал жалобу в прокуратуру. Жалоба не прошла: материалы дела были полные.
Суд состоялся через три месяца, в декабре восемьдесят пятого. Поташов отрицал всё, защита оспаривала экспертизу. Прокуратура предъявила: куртку с кровью группы Балашова и волокнами с его шарфа, прожектор и шкуры лосей без лицензии, опровергнутое алиби Митяя, опровергнутое алиби самого Поташова на ночь субботы, черновик рапорта Балашова с его именем, показания Курлевича о ночных прожекторах, показания соседок и свидетелей с базы.
Совокупность работала. Суд вынес: двенадцать лет общего режима с конфискацией имущества охотбазы и лишением права занимать должности на охоте. Поташов получил по сто второй статье — умышленное убийство, плюс по сопутствующим за браконьерство. Жалоб в обком он подавал и оттуда — ответ был один: материалы дела исчерпывающие.
Охотбазу «Сосновую» закрыли на пересмотр работы охотничьего общества. В Сосновом по решению поселкового совета четвёртый лесничий обход переименовали в обход имени Балашова. На повороте к избушке поставили памятный знак с именем и датами службы.
Раёк жила у Романцева. Долго тосковала, не ела два дня. Тоня каждый вечер заходила, осматривала собаку, ставила миску с парной телятиной из совхоза. На третий день Раёк поел — медленно, как через силу. На пятый день встал и обошёл двор. Через неделю Романцев увидел её бегущей по тропе — впервые после смерти Балашова. Раёк гнала белку.
Тоня сказала Романцеву, наблюдая:
— Собаки тоже тоскуют. Но и поднимаются.
Романцев кивнул.
Раёк теперь спала на крыльце у Романцева. По вечерам Романцев сидел с ней — собака клала голову на колено, и так они молчали час, два. Иногда подходила Тоня — молча садилась на ступеньку рядом. Они трое смотрели на лес.
В январе Романцев женился на фельдшере медпункта Тоне Григорьевне. Тоня помогала ему с делом — проверяла медицинские карточки и связи Поташова, ходила с ним на разговоры с пугливыми свидетелями. Свадьба была скромная, в сельсовете, потом чай в столовой леспромхоза. Раёк пришла к крыльцу столовой и легла рядом.
В апреле, когда снег сошёл, Романцев пошёл на четвёртый обход. Раёк бежала рядом, не отставая. У места, где когда-то был найден Балашов, между двух сосен, Романцев положил веточку кедра. Постоял. Раёк села рядом и посмотрела на него спокойно — будто сказала: всё, теперь хорошо. Жизнь на четвёртом обходе продолжалась.