В тот воскресный вечер я вышла из подъезда, в котором жила мать, с пустым кошельком. Я шла к остановке в своем пальто старого кроя, которое муж когда-то называл учительским, и думала, что этот раз точно последний.
Я так думала уже третий год…
Дома на полке в прихожей у меня стояла коробка из-под дочкиных туфель, которые она носила в школе в последнем классе.
Коробка была набита чеками: за коммуналку, за ремонт, за новый смеситель в мамину ванную, за люстру на кухню, за стиральную машинку... Резинка на коробке менялась не в первый раз, старая растягивалась и лопалась.
Я зачем-то хранила все это. Не для скандала, просто чтобы самой знать, сколько ушло на мамину квартиру.
Тогда я еще не знала, что к этой коробке я вернусь на сороковинах отца…
В тот день я приехала к матери на обед. Мать открыла дверь в своих домашних брюках со стрелками, она и дома носила стрелки, это у нее с молодости, еще с фабричных времен, когда она работала в техбюро.
Очки с толстой оправой сидели на носу криво, она их всегда поправляла мизинцем.
– Проходи, проходи. Филька сейчас подъедет.
Филипп, брат мой младший, всегда «сейчас подъезжал». Это у нас в семье такая присказка. Всю жизнь Филька где-то подъезжает, а в итоге приезжает к накрытому столу, чтобы сразу сесть есть. Мать всегда встречает его так, будто он с длительной командировки.
На кухне пахло щами. Стол уже был накрыт: миски, хлеб, огурцы, котлеты, мамина фирменная солянка в жестяной миске. На подоконнике стоял ящик для рассады.
Над плитой белела новая вытяжка, которую я ей поставила позапрошлой зимой.
Филька приехал. Зашел в своем шарфе крупной вязки, широкий, коренастый, лицо раскраснелось от ветра. Шарф он так и не снял, только размотал. Сел, положил пухлые руки на стол. Он был женат, но кольцо не носил, не хотел.
Ели молча.
– Юлечка, – сказала вдруг мама. – Я тут подумала. Балкон-то вон как течет, сверху пятно пошло. Надо делать. Мастера я уже вызвала, он смету составил, с материалом немалые деньги выйдут.
Я положила ложку.
– Мам. Я же в сентябре на ремонт тебе деньги давала.
Она промолчала, поджала губы. Потом вдохнула и сказала, будто не мне, а вообще:
– После того как папа ушел, Филька-то у нас один мужик в семье остался. А ведь у него семья, Агатка, ребенок. Ему тяжело. А ты… Ну ты же работаешь, Юлечка. Ты же справляешься.
Филипп поднял глаза от тарелки и, а я это заметила только позже, вспомнила уже в автобусе, улыбнулся. Не широко, а так, уголком рта.
Я достала кошелек.
– Только это в последний раз в этом году. Ты слышишь?
– Слышу, слышу, – заторопилась она. – Конечно, доча. Ты же у меня молодец.
На обратном пути в автобусе я думала про Филькину улыбку и не могла понять, почему она меня так зацепила. Фильке всегда доставалось больше. Это ведь давно не новость. Я с детства это знала, и все равно меня это коробило.
Дома меня встретила Даша – дочь, студентка. Она сидела на кухне в толстовке, ноги поджаты, в руках телефон.
– Мам, – сказала она, не поднимая глаз. – Нам поговорить надо.
– Ну говори.
– Мама, – Даша посмотрела на меня в упор, – Агата тут проговорилась… Мам, квартиру бабушкину переписали на дядю Филю. Еще зимой.
Агатой звали Филькину жену.
– Повтори, – попросила я.
Даша повторила. Ровно, спокойно.
– Так, – сказала я через какое-то время. – Я поеду к маме.
– Ты хоть понимаешь, что ты три года платишь за квартиру, которая не твоя?! – вскинулась Даша. – Ты это вообще понимаешь?
Я кивнула. Сказала «разберусь» и ушла в гостиную.
***
Поехала я к матери на следующий день, в обеденный перерыв.
Я поднялась по лестнице пешком, лифт как всегда не работал. На площадке второго этажа я услышала голос невестки. Агата стояла на пороге маминой квартиры и разговаривала с соседкой тетей Валей.
– …да какое там продавать, мы сдавать будем. Посуточно.
– А мать куда? – спросила тетя Валя.
– Да к нам переедет, к нам. Куда ж еще. Мы ее не бросим, это же наша мама.
Я спустилась обратно во двор, постояла минуту у подъезда и потом снова поднялась. Зная, что сейчас у мамы гостит Агата, проходить я не стала.
– Мама, – сказала я. – У тебя квартира на кого записана?
– Ну на меня, на кого же еще, – она улыбнулась. – Ты что, доча, слухи какие-то?
– Ты дарственную на Филиппа не оформляла?
Она ответила не сразу. У нее очки съехали опять, но в этот раз она их не поправила.
– Юлечка. Ну...
И я все поняла.
– Хорошо, – сказала я. – С сегодняшнего дня я за тебя ничего не плачу. Ни коммуналку, ни ремонт, ни аптеку. Разбирайтесь сами. Ты, Филька, Агата. Вы теперь все вместе. Семья.
– Юленька, ты что это, ты…
Я повернулась и вышла в подъезд. Спустилась, вышла во двор и села на лавочку.
Я сидела, ничего не чувствовала, и это было странно. Через минуту я встала и пошла к остановке. В голове крутилось одно слово: сороковины. Сороковины отца через неделю. И они все там будут: мать, Филька, Агата, родня, соседи.
Я вдруг вспомнила о коробке с чеками и решила, что это будет мой личный «час Х».
***
Сороковины устраивали в маминой квартире. Я приехала первой, помогать. Расставила тарелки с кутьей, кисель разлила по стеклянным стаканам, которые еще отец покупал набором, давно, мы с Филькой были маленькие. Часть стаканов из набора давно перебили, оставшиеся доживали свой век.
Гостей собралось много. Тетя Валя, дядя Гриша с женой, отцов брат, соседи по подъезду, мамины товарки с фабрики. Стул отца во главе стола оставили пустым – так у нас принято. На стул положили его кепку.
Черно-белая фотография отца стояла на тумбочке в прихожей в самодельной рамке. Ту рамку я делала еще при его жизни, сама же снимала его в парке у пруда, за год до того, как ему поставили диагноз.
Уселись. Мать села рядом с отцовским стулом. Напротив нее – Филипп с Агатой. Агата разрезала пирог и раздавала, мне она сказала как бы между прочим:
– Ты ж теперь реже у нас бывать будешь, Юль. Наедайся.
«У нас»… Не «у мамы». «У нас».
Я кивнула. Чтобы не сболтнуть ничего, о чем потом пришлось бы пожалеть, я начала считать про себя.
– Родные мои, – начала мать, вставая и поднимая рюмку, она говорила громко, на весь стол. – Коля всегда говорил: семья – это главное. Что бы ни было, дети должны держаться вместе. Вот и мы давайте… за Колю. За то, чтобы мы друг друга не бросали. Чтобы все было по-нашему, по-семейному.
За столом закивали. Кто-то всхлипнул, Филипп смотрел в тарелку.
Я тоже встала.
– Мама, – сказала я негромко. – Можно я тоже скажу?
Мать улыбнулась приветливо, по-хозяйски:
– Конечно, доча. Давай.
Я прошла в прихожую. Все за столом повернули ко мне головы, но я не торопилась. Я взяла свою сумку с вешалки и достала оттуда коробку с чеками.
– Вот чеки, – сказала я, ставя коробку на стол. – Все, что я вкладывала в эту квартиру с той осени, когда отцу стало совсем плохо. Коммуналка, ремонт, техника. Я решила, что родне будет интересно послушать. Поскольку, как мама только что сказала, у нас все по-семейному.
Тетя Валя опустила ложку, брат отца перестал жевать.
– Юленька!
Мать хотела шагнуть ко мне, но не смогла. Она держалась за край стола.
– Ты что это? Ты при людях что это?
– При людях, мам, – я посмотрела на нее. – Стиральная машина на кухне моя. Договор рассрочки на мое имя, платежи еще идут. Холодильник тоже мой, покупала весной. Диван в зале, на котором сейчас тетя Валя сидит, тоже мой. Люстра над этим столом тоже моя.
Все молчали, Филипп не поднимал головы.
– Мама, – продолжила я, – квартира, в которой мы сидим, на кого оформлена? Ты скажи. При людях. Ты же любишь, чтобы по-семейному.
Мать молчала. Очки съехали, она их не поправила. Подбородок у нее задрожал, мелко, быстро, как это бывает у маленьких детей перед плачем. Она села обратно на стул.
– Филя, – сказала я, не глядя на брата. – Чья квартира?
Филипп поднял на меня глаза, раз и тут же опустил.
– Юль…
– Ясно.
Я вышла на балкон, достала телефон, набрала номер знакомых ребят-грузчиков и попросила их приехать завтра по маминому адресу.
Убрала телефон. Подошла к буфету, открыла нижнюю дверцу, достала коробку с посудой, поставила ее у двери. Залезла на табуретку, на которой когда-то вешала люстру, и начала откручивать плафон.
Потом я взяла с тумбочки фотографию отца в самодельной рамке.
– Ее я тоже забираю. Это мое. Я снимала.
И вышла.
***
На следующий день мне привезли все, что я покупала для мамы. Мать живет теперь с Филькой и Агатой. С невесткой ужиться не может, по словам дочери, которая навещает бабушку, они ругаются через день.
Мать мне не звонит, Филька тоже. И я им не звоню. Тетя Валя передавала как-то через Дашу, как мать теперь всем говорит, что я от них отказалась. Я не ответила ничего.
В прихожей у меня висит та фотография отца у пруда в самодельной рамке. Иногда я с ним разговариваю. Почему-то мне кажется, что он не обижается, что все так вышло.
А я иногда жалею, что устроила разбор полетов на сороковинах отца. И думается мне, что не надо было позорить мать перед соседями и родственниками.
А как тогда надо было?