Друзья, давайте честно. Мы привыкли думать, что философия — это такая дисциплина, где можно ответить на любой вопрос, если достаточно долго и красиво рассуждать. Сознание? — «Это просто нейронная активность». Смысл жизни? — «Будь добродетельным» (или «сотвори себя сам», на вкус). Но есть вопросы, которые философы пережёвывают уже две с половиной тысячи лет, а конца‑края не видно. И знаете что? Эти вопросы не какие‑то заумные академические штучки. Они касаются вас напрямую: почему вы вообще что‑то чувствуете, почему существует всё, а не пустота, остаётесь ли вы тем же человеком через десять лет и где та грань, за которой начинается лженаука.
Давайте я расскажу вам о четырёх таких «непробиваемых» философских проблемах. Не переживайте, я не буду заваливать вас терминами. Будем разбираться по‑человечески, с примерами, с юмором — и с уважением к тем мыслителям, кто пытался (и продолжает пытаться) найти хотя бы щёлку в этих стенах.
1. Почему красный — это красный? (Самая нервная загадка сознания)
Представьте, что вы смотрите на спелый помидор. Ваш глаз улавливает свет с длиной волны примерно 620–750 нанометров, сигнал идёт по нервам в зрительную кору, нейроны возбуждаются, мозг говорит: «опознан красный цвет». Всё.
С точки зрения биологии и физики, история закончена. Но нет. Вы же сами знаете: есть ещё кое‑что. Есть само переживание этого красного — то, как оно выглядит, его особый, ни с чем не спутываемый характер. Философы называют это «квалиа» (латинское слово для «качеств»), а проблему, которая в 1995 году получила от австралийского философа Дэвида Чалмерса громкое имя «трудная проблема сознания» (Chalmers, 1995), можно сформулировать проще.
Почему все эти физические процессы в голове вообще сопровождаются каким‑то чувством? Почему это не просто холодный информационный обмен, как у компьютера? Компьютер тоже реагирует на длину волны — камера отличает красное от зелёного. Но компьютер не испытывает красного. У него нет никакого внутреннего мира. А у вас — есть. И мы не знаем, почему.
Попробуем разобраться с популярными решениями. Многие учёные говорят: «Никакой трудной проблемы нет. Сознание — это просто работа мозга. Вот и всё». Это называется редукционизмом. Но вот незадача: если я скажу, что «переживание боли — это активность в островковой доле коры», я не объяснил, почему эта активность ощущается как боль. Я просто дал другое название. Это как если бы вы объяснили, почему шоколад вкусный, фразой «потому что он активирует центр удовольствия» — вы переназвали загадку, а не решили её.
Другой лагерь, куда смелее, — панпсихисты. Они утверждают: сознание есть везде, просто в очень простой форме. Каждый электрон, что скачет в вашем стуле, может обладать крошечной искрой субъективного опыта (Goff, 2017). Когда эти микросознания собираются в сложную систему, получается наше человеческое сознание.
Звучит диковато, правда? Вы сейчас сидите на стуле, который — если верить панпсихизму — возможно, чувствует себя стулом (или что‑то в этом роде). Большинство философов тоже отшатываются: уж слишком много сознания получается. Но, с другой стороны, это решение хотя бы не отмахивается от вопроса. Оно говорит: субъективность — фундаментальное свойство мира, как масса или заряд.
А есть философы, которые опускают руки — и это звучит почти героически. Колин Макгинн, например, утверждает: у человеческого разума есть «познавательное замыкание» в отношении этой проблемы (McGinn, 1989). Примерно как трёхмерный объект недоступен для существа, живущего на плоскости.
Мы можем нейроны пересчитать вдоль и поперёк, но у нас просто нет нужного мыслительного аппарата, чтобы уловить связь между физикой и чувством. То есть проблема не просто не решена — она неразрешима для нас. Томас Нагель, автор знаменитой статьи «Каково быть летучей мышью?» (Nagel, 1974), настроен чуть оптимистичнее: он считает, что когда‑нибудь появится новая, пока даже невообразимая наука, которая сможет объяснить субъективный опыт. Но пока что — тишина.
Самое любопытное (или досадное)? Когда в 2020 году философов спросили, существует ли вообще эта «трудная проблема», почти 30 % ответили: «Нет, это всё выдумки» (Bourget & Chalmers, 2021). Остальные 62 % уверены, что проблема реальна. Вдумайтесь: специалисты, которые всю жизнь думают о сознании, не могут договориться даже о том, есть ли тут о чём спорить.
Так что, когда в следующий раз вы удивитесь, почему вы — это вы, а не робот без внутреннего мира, знайте: вы упёрлись в одну из самых прочных стен философии.
2. Почему вообще есть что‑то, а не пустота? (Мигрень для метафизика)
Вторая загадка — это классика, которая звучит почти по‑детски, но сводит с ума любого серьёзного мыслителя. Мартин Хайдеггер, немецкий философ, который любил сложные слова, назвал её «основным вопросом метафизики» (Heidegger, 1935/1953). А по‑простому: почему существует хоть что‑нибудь, почему нет полного, совершенного «ничего»?
Задумайтесь. Мы привыкли, что у всего есть причина. Вы пришли в кафе — потому что хотели кофе. Кофе сварили — потому что кто‑то нажал кнопку. Кнопка сработала — потому что её спроектировал инженер. И так далее. Но когда мы доходим до Вселенной в целом, до существования как такового, цепочка причин обрывается. Потому что любая причина, которую вы предложите, сама окажется чем‑то существующим. И тогда вопрос встанет снова: а почему существует эта причина?
Самый простой ответ — заткнуть уши и сказать: «Что за глупости? Есть — и есть». Знаменитый философ и математик Бертран Рассел именно так и поступил: он назвал существование Вселенной «грубым фактом» (Russell, 1912). Грубый факт — это то, что не требует объяснения, просто примите как данность. Честно, практично, но сердце ёкает: ну не может всё существовать просто так, без всякой причины!
Парменид, древний грек, живший за 500 лет до нашей эры, пошёл ещё дальше. Он заявил, что «ничто» невозможно даже вообразить (Parmenides, фр. B 2, 6). Всякий раз, когда вы пытаетесь помыслить пустоту, вы уже что‑то мыслите. Небытие — это противоречие в терминах. Поэтому мир был, есть и будет — по определению. Знаете, такая жёсткая онтологическая позиция. Современная физика, кстати, его отчасти поддерживает: физический вакуум — это не абсолютное ничто, а кипящее поле с виртуальными частицами, нулевыми колебаниями. Настоящей пустоты, как её представлял бы обыватель, в природе, возможно, вообще нет.
Но давайте попробуем другой ход. А что, если мы просто неправильно применяем причинность к миру в целом? Это предположил Дэвид Юм, шотландский эмпирик, ещё в XVIII веке (Hume, 1739/1978).
Он утверждал: наша идея причины — это привычка, выработанная на основе повторяющихся событий внутри мира. Мы видим, как один бильярдный шар толкает другой, и говорим «причина». Но у нас нет никакого опыта столкновения с «миром в целом». Поэтому переносить причинность на весь универсум — незаконное расширение. Может, у существования нет причины. И это нормально.
Тем не менее, чувство неловкости остаётся. Роберт Нозик, американский философ, известный своей книгой «Анархия, государство и утопия», предложил не одно, а несколько диковинных решений (Nozick, 1981). Одно из них — идея множества вселенных.
Представьте: существуют все мыслимые с логической точки зрения миры, включая те, где ничего нет. Но количество миров с «чем‑то» бесконечно больше, чем миров с «ничем», потому что вариантов «что‑то» бесконечно много. Поэтому мы случайно оказались в одном из бесчисленных непустых миров. Другой вариант Нозика — принцип самообъяснения: возможно, пустота нестабильна и с необходимостью порождает нечто. Звучит как магия, но это философия.
Как бы то ни было, ни одно из решений не признаётся удовлетворительным большинством. Почему? Потому что любой ответ на этот вопрос либо предполагает существование чего‑то ещё (и тогда мы спрашиваем дальше), либо обрывает рассуждение произвольно. Поэтому, наверное, самый честный ответ — признать, что мы вообще не знаем, как подступиться к этому вопросу. Хайдеггер считал, что само удивление перед фактом существования — это и есть начало подлинной философии. Может быть, не надо решать — достаточно иногда остановиться и сказать: «Вау. А ведь всё это просто есть».
3. Корабль Тесея: вы всё ещё вы или уже другой?
Эта история намного старше, чем вы думаете. Её рассказал древнеримский писатель Плутарх в I веке нашей эры. Герой Тесей после победы над Минотавром вернулся в Афины на корабле. Афиняне так гордились этим кораблём, что сохранили его на века. Но доски гнили, паруса рвались — их заменяли новыми. И вот через сто лет на корабле Тесея не осталось ни одной подлинной детали. Вопрос: это всё ещё тот же самый корабль Тесея или уже другой?
А теперь — вишенка на торте. Представьте, что старые, заменённые доски не выбросили, а аккуратно сохранили. И когда последняя подлинная доска была заменена, из старых досок собрали второй корабль — точную копию первого, но из первоначального материала. Какой из двух кораблей является настоящим кораблём Тесея?
Казалось бы, шутка — ну какая разница? Но подумайте вот о чём. Каждые несколько лет клетки вашего тела полностью обновляются (кроме некоторых нейронов, но и те медленно меняют белки). Через семь-десять лет в вашем теле не остаётся почти ни одного атома, который был при вашем рождении. Так вы — тот же самый человек? Юридически — да. А по сути? Если мы сохраним все ваши старые клетки и потом соберём из них точного «старого вас» — кто будет настоящим?
Философы соревнуются в остроумии. Самый распространённый вариант, по мнению современного исследователя Райана Вассермана, звучит так (Wasserman, 2015): нужно различать объект и материал. Корабль Тесея как объект — это не его доски, а некоторая история, форма, назначение, непрерывность существования. Материал меняется — объект остаётся. А тот корабль, что построен из старых досок, — это новый объект, даже если он точно похож внешне.
Проблема лишь в том, что в этом случае в одном месте пространства в одно время находятся два разных объекта: корабль-объект и корабль-материал. Это называется «совместное размещение». Многие говорят: нелепость — двух вещей в одной точке быть не может. Но сторонники отвечают: почему нет? У них разные свойства: первый корабль мог бы быть сделан не из этих досок, а второй не мог бы. Значит, они разные.
Другой хитрый подход придумал Дэвид Льюис, американский логик (Lewis, 1986). Он сказал: объекты существуют во времени так же, как в пространстве. У вас есть ваша «юношеская стадия» через 20 лет после рождения, ваша «теперешняя стадия» и «будущая стадия» через 40 лет. Корабль Тесея — это четырёхмерная линия, «червь», простирающийся от момента постройки до того дня, когда он рассыплется.
Каждая доска заменяется — это просто смена временных срезов. Проблема двух кораблей вообще не возникает: старые доски принадлежат одному четырёхмерному червю, а новые — другому. Но цена этого решения — вам придётся признать, что объектов в мире гораздо больше, чем кажется: каждая временная стадия — почти отдельный объект.
А есть у нас и знаменитый лингвист Ноам Хомский, который усомнился в самой постановке задачи (Chomsky, 1995). Он сказал: вы попались в ловушку собственного языка. Слова «тот же самый» не отражают реальность — это ярлыки, которые мы навешиваем на мир для удобства. В одном случае (например, в праве) важно, не менялись ли название и регистрация. В другом (историческая реконструкция) важны подлинные доски. Единого «правильного» ответа нет. Проблема не в мире, а в том, что мы требуем от понятий однозначности там, где природа её не предоставляет.
Чувствуете, куда клонит? Вопрос «остаётесь ли вы собой» не имеет безусловного ответа. Это зависит от того, какой признак тождества вы выберете. И вы выбираете его не на основе одних лишь фактов, а исходя из того, что вам нужно: медицинская этика, уголовное право, биография или любовь. Так что, когда вам скажут «ты совсем не тот, кем был прежде», — в каком‑то смысле вы действительно другой. А в каком‑то — нет. И философия может только прояснить эти «в каком‑то смысле», но не сказать, какой из них главный.
4. Где грань между наукой и её подделкой? (Спор о границах)
Последняя наша загадка — самая зубастая. Вы наверняка сталкивались: кто‑то говорит, что астрология — это наука, потому что «люди тысячелетиями наблюдали звёзды и находили связи». Другой заявляет, что психоанализ — «глубокая лженаука». Третий уверен, что эволюционная биология — тоже всего лишь теория. Как нам разделить научное знание от того, что только притворяется наукой? Философы называют это «проблемой разграничения» (или демаркации), и она мучает лучшие умы с V века до нашей эры — как раз со времён Сократа.
Самое известное решение предложил Карл Поппер, философ, который бежал от нацизма и много думал о том, что отличает настоящую науку от идеологической пропаганды (Popper, 1935/2005). Его ответ: наука — это то, что можно опровергнуть. Теория должна делать смелые, рискованные предсказания, которые потенциально могут оказаться ложными. Общая теория относительности Эйнштейна предсказывала, что свет звёзд будет искривляться вблизи Солнца. Если бы во время солнечного затмения 1919 года этого не заметили, теория рухнула бы. Но она не рухнула — и потому сильна.
А теперь возьмите психоанализ Фрейда. Что бы ни случилось — вы обижаетесь на отца (Эдипов комплекс), вы его любите (фиксация), вы его не замечаете (вытеснение) — всё это «подтверждает» теорию. Нет такого наблюдения, которое сказало бы: «Фрейд, ты ошибался». Поппер как раз это и считал пороком: лженаука защищена от опровержения, она объясняет всё и потому не объясняет ничего.
Но, увы, с признаком Поппера тоже есть проблемы. Во‑первых, наука так не работает на практике: учёные не бросают теорию при первом же несовпадении. Часто они говорят: «Наверное, измерительный прибор сломался» или «Мы упустили дополнительный фактор». Это называют тезисом Дюгема‑Куайна: всегда можно сохранить любимую теорию, если внести поправки где‑то на периферии. Во‑вторых, некоторые разделы современной физики (например, предположение о множестве вселенных, где есть бесконечное число миров, ненаблюдаемых в принципе) неопровержимы, но их называют наукой. Значит, признак Поппера либо слишком жёсткий, либо требует серьёзных уточнений.
Второй великий мыслитель — Томас Кун (Kuhn, 1962). Он сказал: не надо выдумывать логические признаки; посмотрите, как реально работают учёные. Наука — это деятельность в рамках образца (парадигмы): общего набора представлений, методов, примеров. Пока все решают головоломки внутри этого образца — это «нормальная наука». Когда накапливаются аномалии, образец рушится и наступает революция.
С этой точки зрения, астрология — не наука не потому, что она неопровержима, а потому что у астрологов нет единого образца, нет решения головоломок, нет движения вперёд. Но беда в том, что признак Куна рискует оказаться относительным: сегодня один образец — наука это, завтра другой — и вчерашняя лженаука может вдруг стать наукой, если сообщество решит. Критики говорят: так мы не отличим науку от, скажем, культа или школы магии, если там тоже есть свои внутренние правила.
И вот недавно, в 2020 году, появился совсем свежий, даже дерзкий подход (Moberger, 2020). Виктор Мобергер предложил: не нужно смотреть на содержание теорий, нужно смотреть на поведение людей. Настоящий учёный стремится к истине — он готов отказаться от своей теории под давлением фактов, он публикует данные, даже если они против него, он ищет опровержения.
Лжеучёный не ищет истину, он ищет подтверждение своим убеждениям. Он игнорирует неудобные примеры, не публикует отрицательные результаты, использует туманные объяснения. То есть лженаука — это, по сути, не отсутствие истинности, а отсутствие добросовестного отношения к истине. Пример: теория плоской Земли. Она давно опровергнута, но её сторонникам всё равно — они подгоняют наблюдения, обвиняют заговор НАСА и никогда не скажут «а, ну да, мы ошиблись».
Этот подход пока обсуждается. Он вызывает споры: можно ли по поведению отличить упрямого гения от упрямого шарлатана? Ведь многим великим учёным тоже приходилось отстаивать свои идеи вопреки критике. И всё же мысль симпатичная: она показывает, что спор о границах науки — это не только про логику, но и про человеческую психологию и нравственность.
Для себя вы можете вынести простую вещь: если кто‑то утверждает, что владеет безусловной истиной, и не может привести ни одного воображаемого события, которое заставило бы его изменить мнение, — перед вами, скорее всего, не наука.
Вместо послесловия: почему незавершённость — это не слабость
Когда вы дочитаете эту статью, у вас может возникнуть лёгкое разочарование. Вы узнали о четырёх больших проблемах, увидели блестящие попытки их решить — и ни одной окончательной победы. И что же? Философия бессильна?
Я бы сказал иначе. Философия бессильна только в том смысле, в каком бессильна математика, когда вы просите её найти последнюю цифру числа π. Некоторые вопросы устроены так, что не имеют последней цифры — только бесконечное приближение. Трудная проблема сознания, загадка существования, противоречие тождества и границы науки — это не технические сбои, а окна в устройство нашего собственного мышления. Они показывают, что мир всегда будет чуть больше наших теорий, а человек — чуть сложнее, чем любое объяснение.
Так что, возможно, главный ответ здесь — это само удивление. Удивление от того, что вы — существо, которое может чувствовать красное, задаваться вопросом о пустоте, сомневаться в собственной неизменности и отличать правду от подделки. И то, что вы дочитали до этого места, уже делает вас соучастником самого интересного приключения человеческого ума. Продолжайте думать, продолжайте сомневаться. И спасибо, что были сегодня со мной.
На кого я ссылался (для самых любопытных)
- Chalmers, D. J. (1995). Facing Up to the Problem of Consciousness. Journal of Consciousness Studies, 2(3), 200–219.
- Goff, P. (2017). Consciousness and Fundamental Reality. Oxford University Press.
- McGinn, C. (1989). Can We Solve the Mind–Body Problem? Mind, 98(391), 349–366.
- Nagel, T. (1974). What Is It Like to Be a Bat? The Philosophical Review, 83(4), 435–450.
- Bourget, D., & Chalmers, D. J. (2021). Philosophers on Philosophy: The 2020 PhilPapers Survey. Philosophers' Imprint, 21(3).
- Heidegger, M. (1953). Einführung in die Metaphysik. Niemeyer (лекции 1935 г.).
- Russell, B. (1912). The Problems of Philosophy. Home University Library.
- Parmenides – фрагмент B 2, 6 по изданию Diels‑Kranz.
- Hume, D. (1978). A Treatise of Human Nature. Oxford University Press (ориг. 1739).
- Nozick, R. (1981). Philosophical Explanations. Harvard University Press.
- Wasserman, R. (2015). Material Constitution. The Stanford Encyclopedia of Philosophy.
- Lewis, D. (1986). On the Plurality of Worlds. Blackwell.
- Chomsky, N. (1995). Language and Problems of Knowledge. MIT Press.
- Popper, K. (2005). The Logic of Scientific Discovery. Routledge (ориг. 1935).
- Kuhn, T. S. (1962). The Structure of Scientific Revolutions. University of Chicago Press.
- Moberger, V. (2020). Bullshit, Pseudoscience and Pseudophilosophy. Theoria, 86(5), 595–630.
P.S. Об одном нефилософском, но очень жизненном механизме, который работает лучше любых теорий
Вы дочитали до конца. Это само по себе подвиг в эпоху, когда внимание дороже нефти. И если честно, я писал этот текст не потому, что меня попросили или заплатили за знаки. А потому что мне самому жутко интересно разбираться в этих головоломках — сознании, пустоте, кораблях и границах науки. Но вот в чём штука: интерес не возникает из ниоткуда. Его нужно постоянно подпитывать, как костёр. И самый честный способ — это когда вы чувствуете, что ваш труд кому‑то нужен.
Справа под этой статьёй есть кнопка «Поддержать». Многие проходят мимо — и это нормально, я ни на что не намекаю. Но для тех, кто на неё нажмёт, происходит почти волшебная вещь. Ваше небольшое пожертвование превращается для меня в знак: «Это важно. Продолжай копать, продолжай рассказывать, ищи ещё больше ценной информации». И я начинаю искать глубже, тратить время на первоисточники, на свежие исследования, на те самые работы, которые я для вас перевожу с академического языка на человеческий. Без этой обратной связи я бы, скорее всего, писал реже и поверхностнее.
Это не благотворительность. Это, если хотите, честный обмен пользой. Вы даёте мне возможность не отвлекаться на подработки и посвящать время настоящим текстам. Я даю вам мысли, которые остаются с вами надолго. И знаете что? Это ровно тот порядок, на котором, по моему глубокому убеждению, держится любая работающая вселенная — от рынка до квантовой запутанности. Взаимность без принуждения.
Поэтому кнопка «Поддержать» — это не про деньги. Это про то, чтобы сказать: «Автор, твоя одержимость поиском нужна. Мы с тобой в одной лодке». А лодка — помните историю Тесея? — даже если в ней поменяют все доски, она всё равно останется нашей, если мы продолжаем грести в одном направлении.
Следуйте своему счастью
Внук Эзопа