Ленинград, конец 1940-х годов. Стены Научно-исследовательского института геологии Арктики помнили ещё блокадный холод, но сейчас здесь кипела уже мирная и горячая жизнь. В тесных кабинетах, где каждый стул казался лишним, спорили до хрипоты о происхождении рудных тел, о возрасте траппов и о том, кто первым должен писать отчёт. И вдруг среди этого привычного, почти уютного хаоса раздался голос, заставивший замолчать даже самых ярых спорщиков. Человек, чьё имя ещё недавно вычёркивали из всех научных трудов, перекрывая всех голосом, выдал фразу, которая никак не вязалась ни с его положением, ни с окружающей обстановкой...
Николай Николаевич Урванцев, живая легенда, первооткрыватель Норильска и тот, кого сами геологи называли отцом арктической геологии. В конце 1940-х годов его положение оставалось более чем двусмысленным. Формально он всё ещё числился заключённым, неконвоируемым, но от того не менее «бывшим». Его знания и уникальный опыт оказались нужнее любых лагерных штампов, поэтому Урванцев, одетый то в робу, то по случаю – в срочно сшитый московским портным шикарный костюм, работал главным геологом Норильского комбината и даже летал с докладами в столицу.
Однако институтская жизнь в Ленинграде разительно отличалась от его других командировок. В помещении учреждения царила жуткая теснота. Сотрудников было много, а кабинетов мало. Когда для Николая Николаевича всё же подыскивали отдельное помещение, ему предложили вариант рядом с засекреченным первым отделом. Там на окнах висели решётки. Урванцев, мельком глянув на них, сухо заметил, что он уже сидел в таком окружении. В итоге его посадили для работы в комнату, где и без того теснились шесть или семь других специалистов.
Каждый из них старался не мешать друг другу, но это оказалось невозможным. В один из дней, когда Николай Николаевич склонился над очередным отчётом, требуя полной сосредоточенности, в кабинете разгорелся особенно шумный спор. Голоса звучали всё громче, эмоции зашкаливали, а острые перья яростно скрежетали по бумаге. Терпение легендарного геолога, привыкшего к тишине заполярных пустошей, лопнуло.
....Урванцев с глухим стуком бросил ручку прямо на развёрнутую кальку и раздражённо рыкнул на весь кабинет – даже в Норильске, где он сидел, в лагере были лучшие условия работы, чем здесь! В комнате мгновенно воцарилась полная тишина. Коллеги ошеломлённо уставились на него. Увидев вытянувшиеся лица сослуживцев и поняв, что его восприняли буквально, Урванцев смягчился. Он отодвинул стул и, дождавшись, когда страсти улягутся, всё же объяснил суть своего внезапного высказывания.
Оказалось, он нисколько не покривил душой. Хотя и не сравнивал, конечно, свободу с жизнью в ИТЛ. В лагере, на Таймыре, у него действительно имелась отдельная рабочая комната. Туда никому не разрешалось заходить без специального разрешения лагерного начальства, а за дверью в качестве секретарей стояли вооружённые охранники. Но главное, туда, в самое сердце ГУЛАГа, специальным самолётом по личному распоряжению могущественного Берии (точнее, его заместителя Авраамия Павловича Завенягина) доставили личную библиотеку Урванцева, чудом уцелевшую в осаждённом Ленинграде. Эти книги стали для учёного окном в большую науку, которое не смогли заслонить даже решётки.
Спал он, правда, всё равно в общей казарме. Однажды его спросили, почему он не пользуется привилегией ночевать в рабочем кабинете? Николай Николаевич ответил просто – из солидарности с остальными.
Эта короткая вспышка гневного высказывания как нельзя лучше характеризовала геолога - сурового, необщительного, но невероятно честного человека, который даже в лагерной робе оставался учёным с большой буквы, а в институтском костюме чувствовал себя чуть ли не узником. Фраза, брошенная им в тесной институтской комнатёнке, на долгие годы разошлась по геологическим кругам как образец арктического юмора, чёрного, как норильская зима, и точного, как геодезический прибор.
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.