Эту историю я услышал от своего оператора Андрея Фёдорова, с которым работал на 3-м канале "Московия".
До телевидения он трудился на ниве кинопроизводства. Снял много фильмов, художественных, в том числе.
Однажды ему поступило предложение помочь снять здесь в России американскую картину. Режиссёром там был Джон Войт, отец знаменитой Анджелины Джоли. Директором на картину взяли некого немца. Звали его Густав. Как и все представители его нации, он был педантичен до абсурда. Наказывал за минутное опоздание на съемочную площадку, жаловался режиссеру на каждый операторский промах, третировал техперсонал мелочными придирками. Надо ли говорить, как его не любили в группе. Обед съемочной группы занимал ровно 45 минут – ни минутой больше. Дальше следовала команда «Арбайтен!", после которой все должны были встать и идти работать.
– Освенцим какой-то…- ворчали наши русские барышни – администраторы, отходя от раздачи с тарелками:
– Бухенвальд в миниатюре! В туалет сходить некогда. Мало эти немцы нашей крови во Второй мировой войне попили!
Нашим операторам порядки, установленные немецким инструктором тоже не нравились. Без разрешения им нельзя было покидать съёмочную площадку даже на минуту. Нельзя было общаться с другими участниками съёмочной группы, если это не было продиктовано необходимостью. Не разрешались близкие контакты с женщинами, дружеские посиделки после работы и обмен приветствиями в время рабочего процесса. Не разрешалось, честно говоря всё, что мы, русские так любим. Алкоголь, само собой не разрешался категорически.
Но такой порядок дел, как вы понимаете, нашими людьми поддерживаться долго не мог. И некоторые стали искать способ его изменить.
Однажды – дело было поздней осенью – Фёдоров, дождавшись своей очереди на раздаче, спросил вдруг Густава:
– А где мои законные 150 грамм?
– Сто пятьдесят грамм - чего?... – Не понял немец.
– Водки, – ничуть не смутившись, ответил мой оператор. – Посмотри на термометр. Сколько градусов?
– Минус 13. И что? – Спросил немец.
– Вот. - Сказал Фёдоров. - У нас в России начиная с минус 10, каждому работающему на открытом воздухе по конституции положено 150 граммов водки.
Тюрингские усики Густава, которые давно уже покрылись инеем, слегка поднялись. В глазах немца появился нешуточный испуг. Ещё минуту назад ему казалось, что он все предусмотрел. Всё сделал правильно. Все русские законы изучил. И вдруг такая оплошность – нарушение Конституции, Основного закона страны, в которой он сейчас работал! Немец кивнул и, извинившись, быстро засобирался. На беду режиссер Джон Войт в тот день находился в городе, искал место для съёмок и посоветоваться немцу было не с кем.
Когда режиссёр приехал обратно, в группе уже было веселое оживление. Густав, как заправский кельнер, заканчивал разливать по стаканам ящик водки.
– Что за праздник? – Удивленно спросил режиссер, оглядывая нашу сильно захмелевшую группу. Немец объяснил. Американец расхохотался и спросил, кто это ему сказал. Немец показал на Федорова. Тот расхохотался еще громче и сказал, что его разыграли. Надули. Немец помрачнел. Стоимость водки у Федорова вычитать из зарплаты не стали, но с тех пор он стал для Густава злейшим врагом.
Вдруг его перестали звать, как раньше к столу, когда все шли обедать. С него начали спрашивать за каждый за каждый испорченный и неудачно снятый кадр. С ним перестала здороваться вся немецкая часть группы. Но хуже всего, что с него стали вычитать деньги за разного рода мелкие поломки кинооборудования. Например, однажды Фёдоров, на свой страх и риск, обмотав кинокамеру асбестом, полез в огонь, чтобы снять пламя изнутри. Съёмка удалась, но на камере обгорела ручка, за что у него из зарплаты вычли.
Но конец Густава всё равно наступил. Однажды, озверевший от открытого презрения в свой адрес со стороны россиян, немец заявил, что русская часть группы должна отныне есть отдельно от немецкой и американской.
За эту совершенно расистскую выходку Войт, несмотря на то, что сам был всегда ярым сторонником дисциплины, моментально его уволил. Картину закончили без немца.