В день шестой мая, когда солнце встаёт особенно рано, будто ему не терпится заглянуть в каждый уголок земли, когда трава уже поднялась по колено и пахнет так терпко и сладко, что кружится голова, а птицы поют так громко, будто стараются перекричать друг друга, — в этот день славяне справляли великий праздник.
Даждьбогов день. День, когда открываются ворота в лето.
Но в этот раз всё пошло не по обычаю.
Даждьбог проснулся утром на своём золотом ложе, потянулся, зевнул и вдруг понял, что не помнит, кто он. Совсем. Ни имени своего, ни звания, ни того, зачем он здесь, на небе, и почему вокруг него всё сияет и переливается, будто кто-то рассыпал янтарь и забыл собрать.
Он сел на постели, почесал в затылке и огляделся. Вокруг было красиво — ослепительно, даже больно глазам. Золотые стены, солнечные зайчики пляшут по потолку, ветерок тёплый, ласковый, пахнет мёдом и чем-то ещё, очень знакомым, но ускользающим. «Где я?» — подумал Даждьбог. И, не найдя ответа, решил пойти прогуляться. Может, на свежем воздухе вспомнится.
Он шагнул за порог своего небесного чертога и оказался… прямо на земле. Потому что, когда бог чего-то хочет, оно случается само, без лишних усилий. Так он стоял посреди зелёного поля в одной льняной рубахе, босиком, и хлопал глазами.
Поле было огромное, бескрайнее, уходящее за горизонт. Трава шелестела, волновалась под ветром, как живая. В небе пел жаворонок, где-то далеко мычала корова, и пахло землёй, прогретой за день. Всё было до боли знакомым, родным, но Даждьбог никак не мог вспомнить, как он здесь очутился и что ему делать дальше.
И пошёл он по полю наугад.
Шёл долго, пока не дошел до деревни. Деревня как деревня — дома деревянные, резные наличники, курицы бродят по улице, на лавочке у крайней избы сидит бабка и лущит горох. Подошёл Даждьбог к ней, поклонился, как учили (хотя кто учил — не помнил, но тело само сделало поклон, на автомате), и спрашивает:
— Бабушка, скажи, пожалуйста, что это за место? И кто я такой? А то проснулся сегодня — и ничего не помню.
Бабка подняла на него глаза, прищурилась, оглядела с ног до головы. Рубаха на нём простая, льняная, но чистая, светлая, будто только что с неба упала. Глаза светлые, золотые, с искоркой. И от него самого исходило такое тепло, что бабка, сидевшая на холодке, вдруг ощутила, как по спине разлился приятный жар.
— Ох, родимый, — сказала бабка, откладывая стручок. — А ты, никак, с неба свалился?
Даждьбог задумался.
— Наверное, — сказал он неуверенно. — Не помню.
— Ну, имя-то своё помнишь?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Бабка покачала головой, встала, отряхнула фартук и взяла его за руку.
— Пойдём, родимый. У меня в избе и чай есть, и пироги. А там, глядишь, и вспомнится. У нас за чаем всё вспоминается.
Так Даждьбог оказался в доме бабки Марьи — так её звали. Марья Ивановна, восьмой десяток разменяла, но бодрая, с ясными глазами и руками, которые никогда не знали покоя. Усадила она его за стол, поставила перед ним кружку с чаем — крепким, чёрным, с мятой и смородиновым листом, — и принялась рассказывать.
— Ты, может, и не помнишь ничего, а день-то сегодня какой! Шестое мая. Даждьбогов день. Праздник великий. В народе говорят, что сегодня Даждьбог — бог солнца, света и жизни — открывает ворота в лето. Земля теплом наполняется. Все, кто сеять собирается, в этот день загадывают: как солнце взойдёт, так и урожай будет.
Даждьбог слушал — и внутри у него что-то отзывалось. Словно имя это было не чужим, а его собственным, очень родным. Но как только он пытался ухватить эту мысль, она ускользала, как вода сквозь пальцы.
— И что делают в этот день? — спросил он.
— А всё просто, — ответила Марья Ивановна. — Кострища разжигают, хороводы водят, поют песни — славят солнце. Молодёжь через огонь прыгает, чтобы очиститься. А вечером выходят в поле и оставляют угощение — хлеб да молоко. Чтобы земля родила, чтобы солнце грело, чтобы лад в доме был.
Даждьбог задумчиво помешал ложечкой чай. Что-то ёкало внутри, какое-то смутное воспоминание. Вот он стоит высоко над землёй, и в руках у него — золотой щит. Он поднимает его, и свет льётся на поля, на леса, на реки. Люди внизу поднимают головы, улыбаются, крестятся… Нет, не крестятся. Кланяются. И называют его… Как же они его называют?
Мелькнуло имя — и пропало.
— А что, — спросил он осторожно, — если бы Даждьбог вдруг спустился на землю и забыл, кто он? Что бы тогда случилось?
Марья Ивановна посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. И, кажется, что-то поняла. Но ничего не сказала. Только улыбнулась в уголки губ.
— А ничего бы не случилось, родимый. Солнце бы всё равно светило. Трава бы всё равно росла. Потому что Даждьбог — это не имя и не должность. Это суть. Если он и забудет, кто он, то сердце его всё равно будет греть землю. Просто, потому что оно такое. Сердце солнца.
Даждьбог сидел и слушал. И слово «солнце» отзывалось в нём так, будто было написано у него внутри, на самой глубине, золотыми буквами.
Он прожил у Марьи Ивановны целый день. Помогал ей по хозяйству — таскал воду из колодца, колол дрова, чинил покосившуюся калитку. И всё это у него получалось само собой, легко, будто он делал это тысячу раз. И там, где он проходил, начинали распускаться цветы. И воздух становился теплее. И даже старая яблоня у крыльца, которая уже два года не плодоносила, вдруг покрылась розовым цветом, хотя срок ещё не пришёл.
Марья Ивановна смотрела на это и молчала. Только улыбалась.
К вечеру, когда начало смеркаться, вышли они в поле. За деревней, на пригорке, уже собирались люди. Жгли костры, водили хороводы. Парни и девушки, взявшись за руки, шли круг за кругом, и песня лилась такая древняя, такая простая, что Даждьбог почувствовал: он знает её. Откуда-то знает. Словно она всегда в нём жила.
— Ты не хочешь сказать им? — тихо спросила Марья Ивановна. — Кто ты?
Даждьбог долго смотрел на огонь, на лица людей, освещённые золотым светом, на молодые берёзки, что стояли в ряд, как девушки на выданье, на небо, где уже зажигались первые звёзды, и покачал головой.
— Не надо, — сказал он. — Они и так знают. Они чувствуют. Им не нужно имя. Им нужно, чтобы солнце всходило каждый день. И оно будет всходить. Потому что я вспомнил.
Марья Ивановна обернулась к нему быстро, остро, как птица.
— Вспомнил?
Даждьбог улыбнулся. И от этой улыбки стало светлее, чем от самого большого костра на поляне.
— Я всё вспомнил, бабушка. Спасибо тебе. За чай. За пироги. За то, что приютила. Но мне пора. Меня ждут.
Он шагнул вперёд, на пригорок, поднял руки к небу. И небо ответило. Тучи разошлись, и из-за горизонта хлынул свет — золотой, тёплый, живой. Он залил всё поле, осветил каждую травинку, каждую веточку, каждое лицо. Люди замерли. Песня стихла. Кто-то упал на колени. Кто-то заплакал.
А Даждьбог обернулся, подмигнул Марье Ивановне и исчез в этом свете.
Она стояла на пригорке, глядя вслед золотой дорожке, что вела прямо к солнцу, и вытирала слёзы краем платка.
— Ну вот, — сказала она сама себе. — А говорили, Боги не ходят по земле. Ещё как ходят. И чай пьют. И калитку чинят. И совсем они не страшные. Просто им тоже нужно, чтобы их кто-то обогрел, когда они забудут дорогу домой.
Она вернулась в деревню, где народ ещё долго не мог разойтись по домам. Все говорили о свете, о чуде, о том, что в этом году будет небывалый урожай. И никто не сказал вслух имя того, кто стоял на пригорке. Но оно было у каждого в сердце.
А наутро Марья Ивановна вышла на крыльцо и ахнула. Старая яблоня, что два года не плодоносила, стояла вся в цвету — такая красота, что дух захватывало. А под ней, на траве, лежал маленький золотой кружочек — будто кусочек солнца упал и забылся.
Она подняла его, поднесла к глазам, и прочитала выбитые на нём слова:
«Спасибо, бабушка. За чай. За правду. За то, что согрела того, кто сам греет мир. Приду ещё.
Даждьбог».
Она улыбнулась, спрятала кружочек за пазуху и пошла ставить чайник. Потому что жизнь продолжается. А солнце - оно всходит каждый день. Даже когда тот, кто его зажигает, забывает, как его зовут.
Спасибо, что дочитали до конца. Еще большое сказок про славянских Богов и историй про праздники - в подборке по ссылке внизу.