Мой рыжий кот Марсик – джентльмен с загадочным прошлым.
И тем удивительнее было наблюдать, как каждую ночь он удирает на улицу и орёт серенады под окном лысой кошки Клеопатры.
– Зачем? – спросила я его однажды.
Марсик вильнул хвостом и продолжил.
Это было начало самого странного лета в моей жизни.
***
Марсику пять лет. Рыжий, пушистый. Характер у него спокойный, флегматичный. Всё, что происходит в квартире, происходит с его разрешения. Кормить надо в семь утра. Форточку держать открытой. На диване – его место, а не моё.
Мы живём на первом этаже в приморском городе, где летом пахнет водорослями и жарой, где по вечерам слышно море и где коты, кажется, чувствуют себя хозяевами всего: и улиц, и дворов, и человеческих судеб. Окна у нас выходят прямо во двор. До земли – полтора метра. Для кота это, как выяснилось, вообще не расстояние.
Три года назад я отвезла Марсика к ветеринару по поводу, о котором он до сих пор, кажется, не подозревает. Ветпаспорт с соответствующей отметкой лежал в ящике комода под зарядками и старыми квитанциями. Зачем я его хранила? Не знаю. На всякий случай, наверное.
Кстати, «всякий случай» наступил. Но об этом позже.
*****
Клеопатра появилась в нашем подъезде в начале июня.
Ираида Захаровна из соседней квартиры привезла её из питомника и при первой же встрече в подъезде торжественно сообщила мне об этом. Ираида Захаровна – крупная женщина под шестьдесят пять, всегда в халате с розовыми пионами и с таким видом, будто она только что подписала важный международный договор. Мы соседи: её окна – следующие после моих, если смотреть со двора.
– Канадский сфинкс, – сказала она, прижимая к груди переноску. – Уникальная порода. Клеопатра Захаровна.
Я заглянула в переноску.
На меня смотрело лысое существо с огромными ушами и взглядом, исполненным такого высокомерия, что у меня невольно возникло желание извиниться за вторжение.
– Красивая, – сказала я.
– Умная, – поправила Ираида Захаровна.
Марсик в тот вечер подошёл к открытой форточке, долго смотрел во двор и вернулся с задумчивым видом. К ужину не притронулся.
Я не придала этому значения.
*****
Серенады начались на третью ночь.
В половине второго я проснулась от звука, который сложно описать. Это был не кошачий крик, не мяуканье. Это было что-то среднее между оперной арией и воплем человека, который случайно уронил себе на ногу холодильник.
Марсика в постели не было.
Я подошла к окну и выглянула во двор. Он стоял под окном Ираиды Захаровны в траве, задрав морду, хвост трубой, и пел в полную силу. В соседском окне горел свет и угадывался силуэт. Клеопатра сидела на подоконнике и смотрела вниз.
– Марсик, – позвала я шёпотом в форточку.
Он покосился на меня. Потом снова на соседское окно. И продолжил.
Пришлось выйти во двор в тапках, в час ночи, в ночной рубашке. Я взяла его на руки и потащила домой.
Из квартиры выглянула Ираида Захаровна – в халате с цветочками и с бигудями на голове. В руках – швабра.
– Заберите своего развратника! – закричала она. – Мою Клеопатру доведёт до нервного срыва! Она целыми днями сидит на подоконнике, смотрит на вашего бандита и мяучит!
Я извинилась, схватила Марсика под мышку и унесла домой. Он не сопротивлялся, но всю дорогу смотрел назад через моё плечо, туда, на соседское окно.
*****
Три недели июля стали настоящим испытанием.
Марсик уходил через форточку при любой возможности. Стоило отвлечься – и его уже нет, только чуть качается занавеска. Я начала закрывать форточку на шпингалет. Он научился его открывать лапой за три дня. Я до сих пор не понимаю как.
Каждую ночь под соседским окном слышались серенады. Иногда Клеопатра отвечала с подоконника – коротко, сдержанно, как отвечают на письма, которые читают, но в которых сомневаются. Потом наступала тишина.
Почему мой спокойный, флегматичный кот вдруг превратился в уличного серенадного хулигана? Я не понимала.
Ираида Захаровна вылетала со шваброй, Марсик улепётывал, но на следующее утро всё повторялось.
– Я подам на вас в суд! – кричала соседка. – Ваш бандит мою девочку скоро в гроб загонит!
– Мой кот ничего не может сделать, – спокойно отвечала я.
– Врёте! Он орёт – значит, хочет! Она у меня всё время дома сидит. Только через форточку дышит. Но вашего кота видит! Это он её гипнотизирует!
Я чесала за ухом Марсика. Он довольно жмурился и совсем не выглядел развратником.
Но однажды всё изменилось.
*****
Ираида Захаровна позвонила в мою дверь не в халате, а в приличном платье. Лицо было красным, в руках – помятый блокнот.
– Доброе утро, – сказала я.
– Это зависит от обстоятельств, – ответила она и вошла.
Я не успела ничего сказать. Она уже стояла посреди кухни и раскрывала блокнот.
– Ваш кот, – сказала она траурным голосом, – обесчестил мою девочку.
Я моргнула.
– Что?
– Она на сносях! – Ираида Захаровна прижала ладонь к щеке. – Клеопатра беременна!
– Поздравляю, – сказала я. – Но Марсик здесь ни при чём.
– А кто? – соседка достала из кармана блокнот. – Я насчитала: корм для котят, пелёнки, ветеринар, моральный ущерб за испорченную родословную. Итого тридцать тысяч. Алименты!
– Ираида Захаровна, – вздохнула я. – Кот не может быть отцом.
– Это вы врёте, чтобы отмазаться!
– Ираида Захаровна, – сказала я медленно, – одну секунду.
Я пошла в комнату. Открыла ящик комода. Поворошила зарядки, квитанции за воду, старый блокнот. Нашла.
Ветпаспорт Марсика был голубой, чуть потёртый по уголкам. Я открыла его на нужной странице и вернулась на кухню.
– Вот, – сказала я и положила документ перед ней.
Ираида Захаровна надела очки. Наклонилась. Читала долго, шевеля губами.
Потом выпрямилась.
Цвет её лица сменился с решительно-розового на что-то неопределённое.
– Три года назад, – сказала я. – Отметка есть.
Тишина на кухне стала густой. За окном кричали чайки, во дворе сигналила машина. Ираида Захаровна смотрела в паспорт, потом на Марсика, потом снова в паспорт.
– А кто тогда? – спросила она. – Я же её не выпускаю.
– Ираида Захаровна, а вы уверены, что она не гуляет? Может через форточку?
– Не может быть, – сказала Ираида Захаровна неуверенно. – Она же культурная. Воспитанная.
– А давайте последим? – предложила я.
*****
Мы договорились сидеть у неё в квартире ночью.
Я пришла в одиннадцать с пледом и термосом чая. Ираида Захаровна накрыла на стол – пирог с яблоками, конфеты, бутерброды.
– Мы не на пикник, – улыбнулась я.
– А вдруг долго?
Клеопатра спала на кресле.
Мы сидели в темноте. Смотрели на открытую форточку.
– Слушайте, – шепнула Ираида Захаровна, – а если она правда никуда не ходит? Тогда кто отец? Вы уверены насчёт кастрации?
– Конечно.
– Тогда чудеса.
– Ираида Захаровна, у кошек не бывает непорочного зачатия.
Она хотела что-то ответить, но в этот момент Клеопатра проснулась. Медленно потянулась, зевнула и посмотрела на форточку.
Мы затаили дыхание.
Кошка подошла к подоконнику, постояла секунду, потом прыгнула. Прижалась к сетке – но сетки не было. Ираида Захаровна её сняла на лето.
– Вылезет? – одними губами спросила соседка.
Клеопатра просунула голову. Потом плечи. Потом всё тело – и бесшумно исчезла в ночи.
– Вот так, – сказала я.
Ираида Захаровна прижала ладонь к груди и охнула.
– Куда? Одна? Ночью?
– Не одна. Сейчас узнаем.
Мы вышли на улицу. Тёплый воздух пах травой и морем. Клеопатры не было видно, но Ираида Захаровна показала рукой:
– Вон, к подвалу побежала.
Мы двинулись следом.
У старого дома был подвал с приоткрытой дверью. Оттуда пахло сыростью и кошками. Ираида Захаровна чихнула – тихо, но громко в ночной тишине.
Мы заглянули внутрь.
Тусклая лампочка под потолком освещала бетонный пол, старые ящики и ржавые трубы. Клеопатра стояла посреди подвала и выгибала спину.
Из-за ящика вышел кот. Это был местный Васька. Так его называли жильцы нашего дома между собой.
Вася жил в подвале нашего дома, сколько я себя помнила. Классический дворовый кот с помятой мордой и абсолютным убеждением, что весь дом – его территория. Иногда он выходил погреться на солнце и смотрел на всех проходящих с таким видом, будто проверял пропуска.
Вася посмотрел на нас, потом на Клеопатру, потом снова на нас – и ничего не испугался. Он подошёл к Клеопатре и потёрся о её щёку. Она замурлыкала так громко, что эхо разнеслось по подвалу.
– Так вот он, альфонс подвальный! – выдохнула Ираида Захаровна.
Вася даже не взглянул в нашу сторону. Обнюхал живот Клеопатры, довольно чихнул и ушёл обратно за ящики.
– И зачем моей Клеопе этот бродяга? – прошептала соседка с неподдельной обидой.
– Красота в глазах смотрящего, – сказала я. – И потом, он полосатый. А она лысая. Дополняют друг друга.
Ираида Захаровна покачала головой.
– У меня теперь истерика будет.
– Будет, – согласилась я. – Но потом пройдёт.
*****
В августе Клеопатра родила четырех котят. Пушистые. Полосатые. Ни одного лысого. И полоски – точь-в-точь как у Васи. Котят раздали спустя три месяца, соседи разобрали охотно.
Ираида Захаровна позвонила мне в тот день, когда отдала последнего.
– Зайдите на чай, – сказала она.
Я зашла.
На столе стояло варенье из инжира, которое она привозила каждое лето с дачи, и печенье с кунжутом. Ираида Захаровна налила чай и некоторое время молчала, глядя в чашку.
– Я уже хотела к участковому идти, – призналась она. – Хорошо, что вы документ показали. А то бы позор какой. И еще я вот думаю, котик то ваш… Бедный мальчик. Как же он тогда... Зачем?
– По любви, Ираида Захаровна, – сказала я. – По любви.
Она помолчала. Отпила чай. Посмотрела в окно.
– Надо же, – сказала она наконец, и в голосе её не было ни осуждения, ни насмешки. Только что-то тихое и, кажется, немного удивлённое.
*****
Вечером того же дня Марсик вылез через форточку.
Я не стала его задерживать. Подошла к окну и смотрела.
Он сел под окном Ираиды Захаровны в траве и запел. Негромко, почти вполголоса – не тот ночной ор, от которого просыпался весь двор, а что-то другое. Тихое. Как будто просто говорил: я здесь.
На подоконнике появился лысый силуэт. Клеопатра смотрела вниз. Отозвалась коротко и снова замолчала.
Оранжевый закат лился через кроны акаций, где-то за домами тихо шумело море, тёплый воздух пах водорослями и нагретым камнем. Марсик сидел в траве, хвост аккуратно обёрнут вокруг лап, и смотрел вверх.
Некоторые вещи не требуют объяснений.